ОБЩЕЛИТ.NET - КРИТИКА
Международная русскоязычная литературная сеть: поэзия, проза, литературная критика, литературоведение.
Поиск по сайту  критики:
Авторы Произведения Отзывы ЛитФорум Конкурсы Моя страница Книжная лавка Помощь О сайте
Для зарегистрированных пользователей
логин:
пароль:
тип:
регистрация забыли пароль
 
Анонсы

StihoPhone.ru

В чём ошибка Печорина?

Автор:


«Печорин, возвращаясь из Персии, умер...» Задумывались ли Вы, при каких обстоятельствах это могло произойти?
Смерть Лермонтова была мгновенной - Печорину, который умер в дороге по неизвестной причине, видимо, было предназначено его создателем в полной мере пережить муку «тоски смерти». Кто был рядом с ним в эту тяжёлую минуту? Его «гордый» лакей?
А если бы это произошло с ним не в дороге? Что изменилось бы? Скорее всего - ничего! Ни одной живой, неравнодушной души рядом... Но ведь любили же его и Мери, и Вера. Максим Максимыч в любую минуту готов «кинуться ему на шею». Даже Вернер в определённый момент сделал бы то же самое, если бы Печорин «показал ему малейшее на это желание». Но все связи с людьми оборваны. Недюжинные задатки не реализованы. Почему?
По словам Григория Александровича, Вернер - «скептик и матерьялист». Себя же Печорин относит к числу людей верующих. Во всяком случае, в «Фаталисте», написанном от лица Печорина, читаем: «Рассуждали о том, что мусульманское поверье, будто судьба человека написана на небесах, находит и между н-а-м-и, х-р-и-с-т-и-а-н-а-м-и, многих поклонников...» Именно как человек верующий, в повести «Тамань» Печорин восклицает: «На стене ни одного образа - дурной знак!» В «Тамани» же герой цитирует Книгу пророка Исайи, пусть и неточно: «В тот день немые возопиют и слепые прозрят». В «Княжне Мери» (запись от 3-го июня) Григорий Александрович без всякой иронии рассуждает о том, что только «в высшем состоянии самопознания человек может оценить правосудие Божие».
В то же время в известном фрагменте «Я возвращался домой пустыми переулками станицы...» («Фаталист») Печорин не может удержаться от смеха, вспоминая, что «были некогда люди премудрые, думавшие, что светила небесные принимают участие в наших ничтожных спорах за клочок земли или какие-нибудь вымышленные права», люди, убеждённые, что «целое небо с своими бесчисленными жителями на них смотрит с участием, хотя немым, но неизменным!..» Приведённые цитаты свидетельствуют о том, что душу Печорина терзают сомнения. В этом же фрагменте указана и причина его сомнений - «невольная боязнь, сжимающая сердце при мысли о неизбежном конце». Та самая «тоска смерти», что мучает Бэлу, заставляя метаться, сбивая повязку. Это острое, болезненное ощущение конечности бытия может быть знакомо не только умирающим. Абстрактная мысль о бессмертии души в такие минуты вполне может показаться блёклой и неубедительной. Можно предположить, что Печорину приходится переживать подобные сомнения оттого, что вера его ослабла под влиянием светского образа жизни, знакомства с разными новомодными течениями и т.п. Однако глубоко верующая, не слыхавшая ни о каких «матерьялизмах» Бэла не избежала этой муки «тоски смерти». Так что зависимость здесь скорее обратная: страх перед смертью ведёт к ослаблению веры.
Преодолеть свои сомнения Печорин пытается с помощью рассудка. «Я давно уже живу не сердцем, а головою» - это признание героя вполне подтверждается содержанием романа. И это при том, что в произведении присутствует неопровержимое свидетельство правдивости голоса сердца - история трагической гибели Вулича. Почему же эта история не убеждает Печорина в необходимости прислушиваться к своему сердцу? Голос сердца «голословен», не основан ни на каких материальных аргументах. «Печать смерти на бледном лице» поручика - это слишком зыбко, неопределённо. На этом не выстроишь никакую мало-мальски убедительную теорию. И потому «метафизика» отбрасывается в сторону. Причём, из контекста следует, что данный термин используется Печориным в значении, которое «Словарём иностранных слов», например, определяется как «антинаучные измышления о «духовных первоначалах» бытия, о предметах, недоступных чувственному опыту» (1987, с. 306). Возможно ли остаться человеком верующим, опираясь на один голый рассудок?
Чтобы ответить на этот вопрос, необходимо расположить повести в хронологической последовательности и проследить за развитием характера героя.
Ни у кого не вызывает сомнения, что с хронологической точки зрения первой в цепи повестей располагается «Тамань». В этой повести мы видим полного энергии и жажды познания жизни героя. Одна только тень, промелькнувшая на полу, побуждает его отправиться навстречу приключениям. И это несмотря на явную опасность: спускаясь по тому же склону во второй раз, Печорин замечает: «Не понимаю, как я не сломил себе шеи». Однако опасность - лишь прекрасный стимул для активных действий, для проявления несгибаемой воли.
Кроме того, навстречу приключениям Печорин бросается «со всею силою юношеской страсти». Поцелуй незнакомки, который автор Журнала оценивает как «огненный», вызывает столь же горячие ответные чувства: «В глазах у меня потемнело, голова закружилась».
Вполне по-христиански Григорий Александрович проявляет милосердие, обнаруживает способность прощать своих врагов. «Что сталось с старухой и с б-е-д-н-ы-м слепым - не знаю», - сокрушается он о судьбе человека, который несколько часов назад его обокрал.
Правда, рассуждения Печорина о слепом мальчике в частности и о «всех слепых, кривых, глухих, немых, безногих, безруких, горбатых» вообще побуждают читателя вспомнить строки А.С.Пушкина о несчастном Германне из «Пиковой дамы»: «Имея мало истинной веры, он имел множество предрассудков». Впоследствии окажется, что к предубеждению против людей с ограниченными возможностями необходимо прибавить «непреодолимое отвращение» Печорина к женитьбе, основанное на том, что когда-то в детстве некая старуха предсказала ему «смерть от злой жены»...
Но справедливо ли упрекать Печорина в том, что он имеет «мало истинной веры»? В «Тамани» для этого почти нет оснований. Единственное, что настораживает в поведении Печорина в этой повести, - он не даёт воли своим добрым чувствам - милосердию, раскаянию; старается заглушить голос сердца доводами рассудка: «...Какое дело мне до радостей и бедствий человеческих, мне, странствующему офицеру, да ещё с подорожной по казённой надобности!..»
В «Княжне Мери» эта особенность поведения героя многократно усиливается. Григорий Александрович не только смеётся над чувствами в разговоре с Мери, он просто рисуется перед собою (или возможными читателями «Журнала»?) умением манипулировать людьми, контролируя собственные чувства.
Благодаря «системе» он получает возможность встретиться наедине с Верой, добивается любви Мери, устраивает так, что Грушницкий выбирает его в свои поверенные, как и было запланировано. Почему «система» работает так безотказно? Не в последнюю очередь, благодаря незаурядным артистическим данным - способности в нужную минуту принять «глубоко тронутый вид». (Как тут не вспомнить пушкинское: «Как взор его был быстр и нежен, // Стыдлив и дерзок, а порой // Блистал послушною слезой!..») А самое главное, такой артистизм оказывается возможен потому, что действует герой романа, полностью пренебрегая собственными чувствами.
Вот Печорин отправляется к княгине проститься перед отъездом из Кисловодска в крепость N. Кстати, так ли уж необходим был этот визит? Наверняка, можно было, сославшись на внезапность отъезда, отправить записочку с извинениями и пожеланиями «быть счастливой и прочее». Однако Григорий Александрович не только является к княгине собственной персоной, но и настаивает на свидании с Мери наедине. С какой целью? Сообщить обманутой девушке, что играет в её глазах «самую жалкую и гадкую роль»? А то бы она сама об этом не догадалась!
«Как я ни искал в груди моей хоть искры любви к милой Мери, но старания мои были напрасны», - заявляет Печорин. Отчего же тогда «сердце сильно билось»? А непреодолимое желание «упасть к ногам её» отчего? Лукавит Григорий Александрович! «Глаза её чудесно сверкали», - это замечание влюблённого человека, а не холодного циника, роль которого он играет в данном эпизоде.
Столь же далеки друг от друга чувства и поведение героя в эпизоде убийства Грушницкого. Да и роль его в этой истории не менее «жалкая и гадкая».
«Как все мальчики, он имеет претензию быть стариком», - иронизирует Григорий Александрович над Грушницким (запись от 5-го июня), а значит, Печорин и старше, и опытнее своего приятеля. Ему не составляет труда сделать игрушку из молодого друга. Однако появляется угроза, что поведение «игрушки» выйдет из-под контроля. Немедленно уничтожить!
Печорин рассуждает о своём сопернике за несколько минут до начала дуэли: «...В душе его могла проснуться искра великодушия, и тогда всё устроилось бы к лучшему; но самолюбие и слабость характера д-о-л-ж-н-ы
б-ы-л-и торжествовать...» Мирный вариант развития событий нежелателен! Ожидаемый, востребованный вариант - второй... «Я хотел дать себе полное право не щадить его, если бы судьба меня помиловала». Другими словами, «я хочу убить его, если получится»... Но ведь при этом Печорину приходится рисковать своей жизнью...
Григорий Александрович - тонкий психолог, он прекрасно знает, что Грушницкий - не из тех людей, что хладнокровно стреляют в лоб безоружному противнику. И действительно, «он [Грушницкий] покраснел; ему было стыдно убить человека безоружного... Я был уверен, что он выстрелит на воздух!» Уверен до такой степени, что, увидев направленный на себя пистолет, приходит в ярость: «Неизъяснимое бешенство закипело в груди моей». Впрочем, ожидания Печорина совершенно оправдались: только окрик капитана: «Трус!» - заставляет Грушницкого спустить курок, причём стреляет он в землю, уже не целясь.
Получилось... «Finita la comedia...»
Рад ли Печорин своей победе? «У меня на сердце был камень. Солнце казалось мне тускло, лучи его меня не грели», - таково его душевное состояние после дуэли. Но ведь никто не заставлял вас, Григорий Александрович, стрелять в этого глупого, жалкого мальчика!
А вот это - не факт. Именно такое и возникает ощущение, что в данных эпизодах, да и не только в них, Печорин действует не по своей воле.
«А ведь есть необъятное наслаждение в обладании молодой, едва распустившейся души!» - откровенничает Печорин в своём «Журнале». Вы только вдумайтесь: как может смертный человек обладать бессмертной душой? Человек не может... Но если согласиться с тем, что «между образом Печорина и Демона есть глубокая духовная связь» (Кедров, 1974), то всё становится на своё место. А не согласиться трудно, когда выявлено столько совпадений: и место действия (Кавказ), и любовная фабула («Демон» - повесть «Бэла»), и конкретные эпизоды (Демон глядит на танцующую Тамару - Печорин и Максим Максимыч приезжают в гости к отцу Бэлы; встреча Демона и Тамары - последнее свидание Печорина и Мери).
Кроме того, уж конечно не случайно роман практически заканчивается упоминанием об этом внесценическом персонаже: «Чёрт же его дёрнул ночью с пьяным разговаривать!..» - восклицает Максим Максимыч, выслушав рассказ Печорина о смерти Вулича.
Так что играющий людьми Печорин - сам лишь послушная игрушка в руках злого духа, к тому же питающая его духовной энергией: «Я чувствую в себе эту ненасытную жадность, поглощающую всё, что встречается на пути; я смотрю на страдания и радости других только в отношении к себе, как на пищу, поддерживающую мои душевные силы».
Печорин и сам чувствует, что его действиями управляет некая сила: «Сколько раз уже я играл роль топора в руках судьбы!» Незавидная роль, не приносящая Печорину ничего, кроме страданий. Беда в том, что великий психолог Печорин с собственными чувствами и с собственной душой разобраться не может. У него на одной странице «Журнала» рассуждения о правосудии Божием - и признания, вроде: «Первое моё удовольствие - подчинять моей воле всё, что меня окружает». Религиозное чувство давно утрачено, в душе поселился Демон, а он продолжает считать себя христианином.
Убийство Грушницкого не прошло бесследно. О чём-то же размышлял Григорий Александрович, когда после дуэли «ехал долго» в одиночестве, «бросив поводья, опустив голову на грудь».
Вторым потрясением стал для него отъезд Веры. Невозможно не воспользоваться комментарием Валерия Мильдона по поводу этого события: «Одно второстепенное в романе Лермонтова обстоятельство неожиданно получает глубокий смысл: единственную подлинную, непреходящую любовь Печорина зовут Верой. Он расстаётся с нею навсегда, и она пишет ему в прощальном письме: «Никто не может быть так истинно несчастлив, как ты, потому что никто не старается уверить себя в противном».
Что это - «уверить в противном»? Печорин хочет уверить себя, что у него есть вера (следовательно, надежда). Его отчаянная погоня за уехавшей возлюбленной - удивительной силы метафора...» (Мильдон, 2002)
Перед Печориным открывался путь к спасению - искреннее раскаяние и молитва. Этого не произошло. «Мысли пришли в обычный порядок». И, уезжая из Кисловодска, герой оставляет за спиной не только труп своего коня, но и саму возможность возрождения. Точка возврата пройдена. Онегина воскресила любовь - «болезнь» Печорина оказалась слишком запущенной.
Дальнейший жизненный путь Печорина - это путь разрушения личности героя. В «Фаталисте» он «шутя» заключает пари с Вуличем, по сути дела, провоцируя самоубийство, и его нисколько не смущает «отпечаток неизбежной судьбы» на лице поручика. Просто Печорину действительно нужно узнать, существует ли предопределение. Невыносимо думать, что только затем он и явился на свет, чтобы «играть роль топора»! Не мог не интересовать этот вопрос и автора романа, знающего, что ждёт его могила «без молитв и без креста». Однако вопрос так и остался открытым.
Поведение Печорина в повести «Бэла» не может не вызывать у читателя недоумения и сострадания. Что заставило Григория Александровича решиться на похищение шестнадцатилетней девушки? Отсутствие в крепости хорошенькой дочки урядника - Насти? Или безумная любовь, сметающая все преграды на своём пути?
«Я, глупец, подумал, что она ангел, посланный мне сострадательной судьбою», - объясняет герой свой поступок. Как будто это не он иронизировал в «Журнале» над поэтами, которые женщин «столько раз называли ангелами, что они в самом деле, в простоте душевной, поверили этому комплименту, забывая, что те же поэты за деньги величали Нерона полубогом...» Или Григорий Александрович додумался-таки до того, к-т-о подтолкнул его к убийству Грушницкого? А утопающий, как известно, хватается и за соломинку. Однако чувства героя остыли быстрее, чем он сам этого ожидал. Да и были ли они? И он действительно ничего не чувствует, глядя на умирающую Бэлу!
А как раньше Григорий Александрович любил своих врагов! Они волновали его кровь, стимулировали волю. Но чем не враг убивший Бэлу Казбич?! Однако Печорин и пальцем не пошевелил, чтобы наказать преступника. Он вообще в «Бэле» если и делает что-либо, то исключительно чужими руками.
Чувства атрофированы. Воля ослабла. Душевная пустота. А когда Максим Максимыч принялся утешать своего друга после смерти Бэлы, Печорин «поднял голову и засмеялся...» У бывалого человека «мороз пробежал по коже от этого смеха...» Уж не сам ли дьявол рассмеялся в лицо штабс-капитану?
«Мне осталось одно средство: путешествовать. ...Авось где-нибудь умру на дороге!» - рассуждает двадцатипятилетний герой, ещё недавно считавший, что «хуже смерти ничего не случится».
Во время последней нашей встречи с Печориным (повесть «Максим Максимыч») мы видим «бесхребетного» (=безвольного) человека, потерявшего интерес к собственному прошлому (ему безразлична судьба его «Журнала», хотя когда-то Григорий Александрович думал: «Всё, что я в него ни брошу, будет со временем для меня драгоценным воспоминанием»), не ожидающего ничего от будущего, утратившего связи не только с людьми, но и с родиной.
В заключение необходимо заметить, что в «Книге пророка Исайи» непосредственно перед цитируемой Печориным строчкой содержится предостережение, побуждающее к размышлению: «И сказал Господь: так как этот народ приближается ко мне устами своими, и языком своим чтит меня, сердце же его далеко отстоит от меня, и благоговение их предо мною есть изучение заповедей человеческих, то вот, Я ещё необычайно поступлю с этим народом, чудно и дивно, так что мудрость мудрецов его погибнет, и разума у разумных его не станет».



Примечания

1.Кедров Константин. Кандидатская диссертация «Эпическая основа русского реалистического романа 1-й половины XIX в.» (1974 г.)
Трагическая эпопея Лермонтова «Герой нашего времени»
http://metapoetry.narod.ru/liter/lit18.htm
2. Мильдон Валерий. Лермонтов и Киркегор: феномен Печорина. Об одной русско-датской параллели. Октябрь. 2002. №4. с.185
3. Словарь иностранных слов. М. 1987.



Читатели (10654) Добавить отзыв
 

Литературоведение, литературная критика