ОБЩЕЛИТ.NET - КРИТИКА
Международная русскоязычная литературная сеть: поэзия, проза, литературная критика, литературоведение.
Поиск по сайту  критики:
Авторы Произведения Отзывы ЛитФорум Конкурсы Моя страница Книжная лавка Помощь О сайте
Для зарегистрированных пользователей
логин:
пароль:
тип:
регистрация забыли пароль
 
Анонсы

StihoPhone.ru

Татьяна Ларина как объект психиатрии

Автор:
1. ПРИСТУПЫ САМООБМАНА

Случалось ли вам разочароваться в ком-либо? Наверняка. И хорошо если разочарование происходит в ближайшие сроки, а если самообман затягивается на годы? Тогда признаться в разочаровании намного сложней – и не хочется расставаться пусть даже с разбитыми, но все-таки с привычными и милыми розовыми очками, и не хочется обнаружить себя дураком, и ужасно, ужасно не хочется ничего менять в своей жизни в связи с открывшейся истиной. Но менять все равно придется, иначе вскоре придется признать себя не только дураком, но и полным болваном.

Горестные вопли – «Боже, какую же стерву я любил!» или «Господи, и этого монстра я обожала!» – еще живут в нашей памяти как сигнальные маяки. И каждый раз выясняется, что, оказывается, мы догадывались об этом давно, что мы давно об этом подозревали.

И в доказательство мы приводим доказательства – и с жаром перечисляем вопиющие факты нашей припозднившейся прозорливости. И каждый раз выясняется, что все эти факты мы прекрасно видели раньше, но каждый раз почему-то уговаривали себя, что мы ошибаемся, что мы не правы, что этого просто не может быть. А это – было. И мы это – видели. И не хотели верить своим глазам.

*
Самообманы поджидают нас всюду. Видите эту женщину с загадочным выражением лица? Вы обратили внимание, каким томным, волнительным жестом она вот уже второй раз подносит палец к губам, как будто хочет шепнуть вам какую-то тайну, да все никак не решится? Этот жест вы еще долго будете вспоминать как нечто прекрасное, мгновенно окрестив эту женщину таинственной незнакомкой. Вы будете с восторгом рассказывать об этой встрече своим друзьям, снова и снова наслаждаясь прелестным жестом, который так поразил вас своей гармонией. И однажды вы снова встретите эту женщину – и с ужасом увидите, как все тем же волнительным жестом она подносит палец к губам и начинает обгрызать ноготь… Это и был секрет ее очарования в ваших глазах.

А вон тот молчаливый мужчина – как долго он казался вам кладезем интеллекта только на том основании, что все время молчал? Конечно, однажды вы все равно догадались, что все эти годы он просто оставался тупым как винная пробка, но удивительно, как вы отказывались верить сами себе.

А эта женщина, рыдающая над каждой бездомной собакой, – много лет вы не сомневались, что это самый душевный человек на земле, и только на том основании, что в ее речи часто встречалось слово «бедняжка». Однажды вам позвонил ее сын и расстроено сказал, что мама собирается выбросить двухмесячного котенка, с которым ей надоело возиться.

А помните вашу подругу – вы дружили с ней больше двадцати лет! С каким душевным теплом, с каким добросердечием она всегда отзывалась о своих двух братьях. Вы даже немного завидовали этой родственной идиллии. Когда пришло печальное время делить наследство на троих, выяснилось, что две родительские квартиры и дача в ближайшем Подмосковье уже давно принадлежат вашей подруге. Любовь к братьям не помешала ей продуманно ограбить их загодя.

*
Немалая часть вины за то, что среди нас так много людей несчастных, склонных к суициду, депрессии, неврозам, истерии, алкоголизму, наркомании и прочим тяжелым ошибкам и болезненным состояниям, принадлежит классической литературе. Но еще большая часть вины за это лежит на безответственных критиках и не умеющих думать самостоятельно преподавателях. Именно эти люди сначала выдают неадекватные поступки психически нездоровых литературных персонажей за образцы поведения, превознося их до небес, а потом тиражируют эти образцы, выставляя их эталоном, стандартом и идеалом практически одновременно.

Такой преступный и не имеющий противоядия подлог до сих пор происходит с суицидницей Катериной из «Грозы» Островского, с бездельницей, лгуньей, патологической истеричкой и наркоманкой Анной Карениной из романа Толстого.

Точно такая история доныне происходит и с Татьяной Лариной, скорее похожей на устойчивую невротичку или шизоидную психопатку, чем на «милый идеал». Начитавшись восторженных статей про эту явно психически нездоровую девушку, во многие головы накрепко западает мысль, что вести себя так, как она, не только можно, но даже и нужно, ибо такое поведение непременно вызовет восторг окружающих, и что если мы будем вести себя точно так же, то наши поступки будут идентифицированы не как преступная безответственность и непроходимая глупость, а как возвышенный романтизм и благородная жертвенность.

Больно думать, скольких человеческих разрушений и жизненных катастроф можно было бы избежать, если бы в качестве идеалов и образцов для подражания нам не подсовывали вот таких нездоровых литературных персонажей.

*
Так уж сложилось (и сложится еще не раз), что все интересные романы написаны о людях душевнобольных. Именно душевная болезнь делает этих персонажей столь оригинальными, наделяет их немереными страстями и заставляет совершать интересные роковые ошибки.

И есть авторы, которые нисколько этого не скрывают, и больше того – дают себе в этом полный отчет, оставляя в тексте немалое количество зарубок и зацепок, призванных навести читателей и критиков на ту же мысль.

Однако ни читатели, ни критики никак на эту мысль не наводятся, и больше того – всячески от этой мысли бегут, предпочитая не только не замечать эту мысль, но и всячески мешая другим эту мысль обнаружить. Человек же, осмелившийся поверить своим глазам, подвергается этими критиками и читателями буре гнева.

Таким читателям и критикам не нужна истина – им нужна ложь. Зачем же и, главное, что и кого именно они защищают? Они защищают себя – либо свои собственные неприглядные манипуляции, от которых им не хочется отказываться и в качестве нравственного оправдания которым они как раз и приводят точно такие же манипуляции литературных персонажей (и это самая распространенная причина подлога), либо того хуже – они защищают свою собственную болезнь и свое категорическое нежелание лечиться. И этому в наибольшей мере как раз и способствуют те литературные персонажи – психические уродцы, которых профнепригодные критики выставили когда-то за наилучшие образцы нравственности, тем самым совершив преступный подлог.

С тех пор склонные ко вранью и манипуляциям граждане, получив от не совсем здоровых писателей и еще более нездоровых критиков отпущение грехов, пустились во все тяжкие – доказывая на литературных примерах, что их постыдные поступки есть не что иное, как аналог поведения да хоть той же Анны Карениной, а именно: тонкость натуры, высшее право на неземную любовь, благородная нервная чувствительность, якобы и позволяющая совершать все эти безобразные поступки и избегать за это ответственности.

Но ответственность все равно наступает – и чем чаще победа сопутствует им в их болезненном своеволии и давно уже нездоровом эгоцентризме, тем сильней разрушается их собственная нервная система. И финал тут всегда один – либо физическая гибель (суицид), либо психическая смерть (дурдом), либо полное общественное и семейное исключение.

Именно это и произошло с давней иконой лгунов Анной Карениной, что я и доказываю построчно, с авторским текстом в руках, в своей работе «Анна Каренина. Не божья тварь». Именно такой финал, любой из трех, рано или поздно ожидает и еще одну психически нездоровую героиню – Татьяну Ларину.

2. ДУРА ИЛИ ИДЕАЛ?

С произведениями гениальных авторов порой происходят интересные вещи – когда даже сам гениальный автор не в силах изуродовать их своими собственными попытками солгать. А такие попытки происходят не так уж и редко, но при этом всегда – всегда! – терпят крах, и я даже знаю почему.

Гений – это необходимо живой носитель и воспроизводитель гениальности, тогда как сама гениальность – это форма способной к материализации части всеобщей (а стало быть, высшей) гармонии, и гений – лишь способ ее воспроизводить, т.е. проводник этой гармонии, а потому не властен над ней.

Поэтому мне абсолютно все равно, какую именно мысль, какую собственную сверхценную идею вкладывал гений Пушкин в образ Татьяны Лариной. Действительно ли он видел ее такой милой и нежной, такой тонко чувствующей натурой, отважно бросившейся в свою первую любовь наперекор приличиям и моралям, как это принято представлять нам до сих пор со слезами восторга на глазах буквально повсюду. Все это совершенно неважно. Потому что все равно гениальность, т.е. гармония, явленная через гения, сильнее своего биологического носителя, а потому законы гармонии будут неукоснительно соблюдены.

Вот почему, кстати, так сильно чувствуется, увы, полное отсутствие гениальности даже в самых высокоинтеллектуальных литературных произведениях многих и многих авторов – никакие сверзаумные строчки не в силах скрыть этой пустоты, этого катастрофического для автора отсутствия в произведении потока гармонии. Всевозможные поэтические красоты пошло зияют пустотой, демонстрируя лишь потуги интеллекта.

Ближе всех к пониманию лживости образа Татьяны Лариной подошел Писарев, с блеском выставивший ее чуть ли не деревенской дурочкой. Однако и Писарев ошибался, хотя и оказался единственным в этом сумасшедшем хоре льстецов, кто сразу увидел в Татьяне Лариной чудовищный изъян – по ошибке приписав его к банальному отсутствию ума. Нет, дело тут вовсе не в глупости Татьяны, а в ее интеллектуальной ограниченности. Интеллект ее странным образом односторонен, ущербен – как будто весь направлен на обслуживание одной сверхценной идеи.

Началось же все с Белинского, с его странных превозношений Татьяны до небес, основанных всего лишь на авторских уверениях – такой примитивный подход и явился отправной точкой для всех последующих восторгов.
Однако мало ли как расхвалит автор своего персонажа в своем же произведении! Автору, даже гениальному, верить нельзя. Верить нужно только его персонажам, неумолимой взаимосвязи и логике их поступков.
Именно эта логическая цепочка всех поступков всех героев в своей полной взаимосвязи и есть та самая белая нитка, которой шито всякое вранье, будь то персонаж или автор.

Ложь порождает ложь. Вот и Белинский не избежал этой участи. То ли не умея осознать свою ошибку, то ли намеренно впадая в нее по каким-то своим личным соображениям, но однажды он все-таки почувствовал, что вот это искусственное восхищение им Татьяной требует от него дополнительной лжи – в мучительных попытках представить изначальную ложь правдой, для чего нужно срочно выдумать несуществующие факты и представить их в виде якобы уж совсем увесистого доказательства глубокой духовности и возвышенности Татьяны – дескать, не пустышку полюбила…

В итоге Белинским был чудовищно (и как-то особенно ходульно, до отвращения шатко) приукрашен и Онегин – дескать, страдающий эгоист, «эгоист поневоле», достоин жалости и сочувствия, тем более что «в душе его жила поэзия» и «потребность изящного».

Доказательство сего вывода выглядело не менее странно: «Невольная преданность мечтам, чувствительность и беспечность при созерцании красот природы и при воспоминании о романах и любви прежних лет: все это говорит больше о чувстве и поэзии, нежели о холодности и сухости».

Такое «доказательство» оказалось уж совсем ни в какие ворота – и с потрохами выдало ложь. Ибо склонность к мечтам и беспечность при созерцании нисколько не говорит о наличии страданий. А поэзия, которая жила в его душе, не помешала ему убить Ленского. Хотя именно смерть Ленского и заставила Онегина действительно страдать. Но даже и это единственное настоящее страдание никак не изменило его. Он так и страдал, оставаясь прежним, ничто в нем не подверглось переоценке. А это значит, что даже страдание – при всей его искренности – не было глубоким для него.

Любовь Татьяны – еще одна обожаемая ложь литературоведов. В том, что Татьяна именно полюбила, почему-то вообще никто не сомневается. Впрочем, отдельные здравые голоса нет-нет да и раздаются, обнаруживая в Татьяне лицемерность и мстительность. И в этом есть доля правды. Поведение Татьяны не только не похоже на добродетель, но и действительно очень похоже на лицемерие. И поведение ее с Онегиным после замужества весьма напоминает мстительность. Однако – всего лишь похоже и всего лишь напоминает.

Нет, вовсе не мстительность движет Татьяной после замужества – ею руководит все та же мысль, все та же единственная болезненная идея, которой, увы, и подчинена вся ее жизнь и которая как раз и заставляет ее действовать именно так.

Отдельно остановлюсь на самой верхней точке глупости критиков – на якобы высоконравственных соображениях Татьяны, якобы во имя которых она отказывает коленопреклоненному Онегину во взаимности. Критики ошибаются. Никаких высоконравственных соображений у Татьяны не было и в помине. Как не было и самой духовно возвышенной девушки Татьяны Лариной – этой девушки в русской литературе и вовсе никогда не существовало…

3. НЕСКОЛЬКО ШТРИХОВ К ПОРТРЕТУ

Принято считать, что Татьяна противопоставлена Онегину. Что Онегин плохой, а Татьяна хорошая. Что Онегин холодный бесчувственный эгоист, который если и страдает от чего-нибудь, так это исключительно от невозможности быть веселым и нестрадающим эгоистом (по странной версии Белинского), а Татьяна глубоко духовна и всю дорогу сильно от этого мучается.

То же и с Ольгой – считается, что Ольга глупая, а Татьяна умная. То же и с родителями Татьяны – все в один голос повторяют, что мама и папа у этой распрекрасной девушки были если и не туповаты, то откровенно примитивны – в отличие от самой распрекрасной девушки, светоча ума и мысли вне зависимости от генов.

Про соседей Лариных и вовсе нечего говорить – не соседи, а собрание уродов. Сам автор высмеивает их без устали. Московской знати тоже мало не показалось. В общем, на орехи досталось всем.

Понятно, что такова была задумка автора – в силу ограниченности художественного пространства высмеять определенные типажи, показав именно их и попросту скрыв от читательских глаз других людей, приятных во всех отношениях. И понятно, что автор имеет на это право. Но вот персонаж – имеет ли он право быть уверенным, что все остальные люди его недостойны, что вокруг не нашлось никого, кто был бы не хуже самого литературного героя?

Может ли такое быть? Нет, не может. Как хорошего человека не могут окружать одни подонки, так и умного человека не могут окружать одни дураки, а если все-таки окружают, значит, он и сам неумен. Либо неумен, либо нечестен в своих оценках. Либо слишком высокомерен, чтобы снизойти до чужого ума (впрочем, высокомерие – это всего лишь синоним глупости).

А между тем Татьяна запросто заявляет (в письме Онегину): «Вообрази: я здесь одна, никто меня не понимает, рассудок мой изнемогает, и молча гибнуть я должна».
То есть, в переводе на прозу, не нашлось ни одного человека, по мнению Татьяны, равного ей по интеллекту и глубине души. При этом никаких оснований для такого высказывания у Татьяны нет даже в принципе. Ее интеллектуальные способности, а также предполагаемое богатство ее души не выдерживают никакого уровня, разве что самого низкого.

Однако этой фразы, к тому же принадлежащей самой героине, Белинскому (и его последователям) хватило, чтобы на ее основе воздвигнуть немыслимый восторг: «Какое противоречие между Татьяною и окружающим ее миром! Татьяна – это редкий, прекрасный цветок, случайно выросший в расселине дикой скалы».

И в этих странных оценках окружающих Татьяну людей, среди которых так и не нашлось ни одного достойного ее особы человека, сокрыта основная ложь о ней. Ибо человек с такими прекрасными душевными качествами просто не способен на такое презрительное отношение к людям. Это не только никак его не украшает, но и ставит под сомнение его душевность и доброту, глубину и искренность.

Однако подобное высокомерие Татьяны имеет право на неприязнь со стороны читателей только в одном случае – если речь идет о психически здоровом персонаже.

Но является ли здоровым человеком Татьяна Ларина?
Нет.

Татьяна Ларина – психически больной человек. И мы это прекрасно увидим в дальнейшем. Пока же скажу, что эти высокомерные строчки, да и не только они, но и все письмо в целом, как раз и есть плод ее психического нездоровья.

Результат, достойный не восхищения, но жалости и врачей.

*
Письмо Татьяны – не воспетое до небес разве что ленивым – принято считать высшим художественным проявлением доселе невиданной искренности и возвышенности чувств Татьяны и чуть ли не жестом отчаянного протеста против лживой общественной морали.

При этом серьезные исследования давно выявили чуть ли не полное воспроизведение в этом письме литературных штампов. Ю.Лотман: «Текст письма Татьяны представляет собой цепь реминисценций в первую очередь из текстов французской литературы. Параллели эти очевидны и много раз указывались».

Проще говоря, все письмо Татьяны сплошь состоит из заимствований, которые она нахватала из эпистолярных романов тех лет и не долго думая украсила ими свое послание. Ни одного своего слова не нашлось у нее для первого в ее жизни признания в любви – ни одного!

И вот эту фальшивку – которую тем более должен был сразу же обнаружить Белинский, поскольку литературные штамповки в этом письме автором и не скрывались, и даже напрямую проецировались им, – вот эту фальшивку и выдают нам до сих пор за искренность, социальный протест и глубину чувств.

И до сих пор ни один из исследователей не задался вопросом: а могла ли вменяемая, психически здоровая девушка не заметить, что все ее письмо напичкано клише?

И второй вопрос: могла ли психически здоровая девушка вот так рисковать, нисколько при этом не боясь, что подобный подлог мгновенно всплывет наружу?
Ответ однозначен. Только психически нездоровый человек составит свое письмо из книжных штампов и не сумеет это отследить за собой – не сможет отследить.

*
Внимательно вглядываясь в поступки Татьяны, я прихожу только к одному выводу: всеми ее поступками – абсолютно всеми! – руководит та же самая болезнь, которая и заставила ее превратить свое письмо в ходячий цитатник. Каждый ее поступок – это воплощение некоего литературного клише, книжной схемы, накрепко усвоенной ею из книг и тотчас же отзывающейся в ее мозгу на внешнее обстоятельство. Меняется обстоятельство – меняется и схема, на смену которой в мозгу Татьяны всплывает следующее клише, причем частенько без всякой логической связи с предыдущей.

Все ее поступки – абсолютно все! – являют собой книжную кальку, книжную схему событий. И в этой схеме Татьяна ни на минуту не сомневается, да и не может сомневаться. Ибо способность к сомнению есть проявление высшей деятельности мозга, а ее-то в нейроустройстве Татьяны как раз и нет. Как нет в жизни Татьяны и ни одного самостоятельного, рожденного ее душой, эмоционально непосредственного поступка.

Таким образом, фраза Пушкина «ей рано нравились романы; они ей заменяли всё» демонстрирует, увы, реальное положение дел – романы Татьяне действительно заменяют всё. Отделить литературные вымыслы от реальности она не в силах.

В ее мозгу все время происходит болезненный подлог – она все время видит себя героиней романа, каждый раз другого, в зависимости от обстоятельств.

Она постоянно пребывает в полной уверенности, что раз вот так написано в книжке, значит именно так и происходит в реальности (в ее собственной реальности), что если литературный персонаж при встрече с литературной же героиней испытывает вот такие эмоции, значит точно такие же эмоции испытывает и реальный человек при встрече с нею – и она нисколько не сомневается в этом, и только на том основании, что эта обычная, бытовая реальная ситуация повторяет ситуацию в романе. Что совершенно естественно – и там и там люди приезжают в гости, встречаются в саду, едут на бал, садятся в карету, ложатся спать и т.д. Однако такое естественное совпадение мгновенно заставляет Татьяну идентифицировать себя с очередной героиней – и действовать как она.

Такое странное совпадение не одной мне бросилось в глаза. Вскользь упоминает об этом, например, все тот же Юрий Лотман: «Ее собственная личность — жизненный эквивалент условной романтической героини, в качестве которой она сама себя воспринимает».

Однако никаких правильных выводов из этого Лотман не делает, хуже того – продолжает находить в Татьяне идеал. А где идеал, там и подзуживание к подражанию.
Но чему же в ней подражать? Одному из двух: либо глупости, если это глупость, либо душевному нездоровью, если это болезнь.

*
Удивительно, как байка Белинского о Татьяне – вопреки ее же собственному поведению – накрепко уложилась в умах. И как байка того же Белинского об Онегине оказалась совсем невостребованной у скучающей публики. Все попытки Белинского хоть что-то выдумать этому красавцу если не в оправдание, то в смягчение потерпели крах. Все те, насквозь надуманные, высосанные из пальца, положительные черты, которые на удивление выискал Белинский в Онегине ("Онегин – страдающий эгоист", «эгоист поневоле»), не прижились на отечественной литературоведческой ниве – публике такой Онегин оказался не нужен, страдающий эгоист получился лишним на фоне страдающей Татьяны.

Не прижились и резкие утверждения Писарева, что Онегин – "тип бесплодный, неспособный ни к развитию, ни к перерождению; онегинская скука не может произвести из себя ничего, кроме нелепостей и гадостей".

Такая характеристика оказалась чересчур правдивой – в ней, как в зеркале, моментально отразились онегинские двойники-читатели, и это их, разумеется, категорически не устроило. Ибо одно дело холодный красавец-эгоист, что красиво и загадочно, а другое дело бесплодный тип, неспособный к развитию, практически дегенерат.

В итоге Онегин так и остался болтаться где-то посредине, ни плох ни хорош, ни рыба ни мясо. Мягко говоря, публике было на него глубоко наплевать, поскольку публику прежде всего и более всего интересовала Татьяна. Что и не мудрено, поскольку именно Татьяна и была представлена публике как страдающая сторона, причем страдающая несправедливо, и более того – страдающая ужасно.

И никому и в голову не пришло, что онегинская скука, давно превратившаяся в порок и способная, по наблюдению Писарева, произвести из себя только нелепости и гадости, ничем не хуже нездоровой безжизненности Татьяны, точно так же способной произвести из себя все те же нелепости и гадости.

Но нет. Вместо простого и точного анализа нам снова и снова выдают байки, в которых Татьяна без устали предстает перед нами «молодой, мечтательной девушкой», по мнению Белинского, а ее надуманное увлечение Онегиным – «чистой, наивной любовью прекрасной девушки», опять-таки по словам Белинского.

Комплименты у Белинского быстро перерастают в дифирамбы: «эта бедная девушка одарена страстным сердцем, алчущим, роковой пищи», «ее душа младенчески чиста», «ее страсть детски простодушна», «она нисколько не похожа на тех кокеток, которые так надоели ему (Онегину. – Прим. НВЮ) с их чувствами то легкими, то поддельными».

Остапа понесло, и вот уже дифирамбы переходят в благоговение, и Белинский с упоением утверждает, что Татьяна Ларина по своему духовному складу относится к редкому разряду «колоссальных исключений» – к тем людям, «которые всегда дорого платятся за свою исключительность и делаются жертвами собственного своего превосходства».

Не удовлетворившись «исключительностью» и «превосходством», Белинский намекает даже и на некую бог весть где выкопанную им гениальность Татьяны, которую, как это часто случается в русской литературе, губит противное общество: «Натуры гениальные, не подозревающие своей гениальности, они безжалостно убиваются бессознательным обществом как очистительная жертва за его собственные грехи...»

В общем, патетики много, пафоса хоть отбавляй. И ни одного слова правды.

*
Километры бессодержательных комплиментов сделали свое черное дело. Восторженный, буквально истерический, кликушеский тон, помноженный на благожелательность, на положительность оценки, в очередной раз создали иллюзию, что речь идет о защите чего-то необыкновенно святого, на которое посягнули или захотят посягнуть, чтобы отнять у людей чуть ли не музейный идеал нравственности, чуть ли не последнюю веру в лучшую часть человечества, к которой защитники идеала, разумеется, автоматически причисляли и себя.

До сих пор не могу понять, в чем Белинский увидел исключительность и превосходство Татьяны, откуда в ее натуре как по волшебству взялась гениальность, с какого перепугу Белинский решил, что ее страсть простодушна, а душа младенчески чиста?

Нет ответа.

Тем не менее это мнение стало расхожим настолько, что уже давно воспринимается как должное, даже и не требуя доказательств. Это мнение перепето на все лады и несчетно повторено. Даже глубоко любимый мной Достоевский и тот не удержался, сказав, что Татьяна – это «тип положительной красоты, это апофеоза русской женщины» и что "она глубже Онегина и, конечно, умнее его". И даже известный знаток русской поэзии Г.А. Гуковский не сумеет заметить истину и скажет вслед Достоевскому: «Татьяна – идеал русской женщины, воплощение высокопоэтического русского народного духа», а также назовет ее «милым идеалом, бедной Таней».

Одинокая и великолепно остроумная (хотя и не совсем верная) попытка Писарева развенчать этот фальшивый идеал потонет во времени и невостребованности. А между тем в его блестящей работе как раз и был сокрыт ключ к истинному пониманию этой поддельной женской «апофеозы». Именно Писарев очень близко подошел к пониманию того, что Татьяна и Онегин – духовные близнецы: «Татьяна и Онегин – друг друга стоят; оба они до такой степени исковеркали себя, что совершенно потеряли способность думать, чувствовать и действовать по-человечески».

Занятно, что почти то же самое, только со знаком плюс, говорил и Белинский: "Онегин не узнал своей родной души; Татьяна же узнала в нём свою родную душу, не как в полном её проявлении, но как в возможности…"

Но увы. Ни Писарев, ни тем более Белинский так и не подошли вплотную к пониманию характера Татьяны. Ибо поведение психически нездорового человека нельзя считать ни глупостью, ни идеалом. А потому и нельзя сравнивать с поведением психически здоровых.

*
Да, между Онегиным и Татьяной есть сходство. Например, презрение к людям. Но если у Онегина это черта характера – он действительно испытывает презрение, то Татьяны такой эмоции… не испытывает вовсе! Она просто заученно повторяет книжный оборот, ибо о признаках этой эмоции – как вообще презрение к людям должно проявляться внешне – она знает всего лишь из книг и всего лишь может скопировать эту эмоцию, присвоив себе чужое. Например, прочитав, что в момент испытываемого презрения героиня скривила рот, – Татьяна сделает именно так, и никак иначе.

Еще одна, казалось бы, общая черта – оба они чрезвычайные бездельники. Однако безделье Онегина также имеет другую природу. Его безделье насыщено событиями под завязку – он постоянно куда-то ездит, он флиртует, он пытается заниматься сельским хозяйством, он путешествует, он пробует что-то сочинять, он играет в шахматы наконец! Скука же его происходит оттого, что он не занят ничем полезным или интересным для себя, в итоге все его множественные действия превращаются в разновидность безделья.

Татьяна же действительно не занята ничем. То есть напрочь. Вернее, она все время занята одним и тем же: она сутками только и делает что мечтает – и даже романы она читает только для того, чтобы мечтать.

Но и это не точно говоря.

На самом деле она вовсе не мечтает – иллюзорный мир, разворачивающийся в ее мозгу во всей красе, давно уже стал ее настоящей реальностью. Истинная же реальность превратилась для нее в сон.
Ее поведение сродни современной зависимости от компьютерных игр. Но только сродни. Поскольку игроман, отлепившись от компьютера, все-таки дает себе отчет в действительной реальности, все-таки понимает, что игры – это реальность мнимая. Татьяна же давно перестала это понимать: граница в ее сознании однажды исчезла, и она перестала воображать себя книжной героиней – она в этом больше не сомневалась.

Таким образом, вся жизнь Онегина и Татьяны одинаково пуста и не заполнена никаким делом. Но если Онегин еще как-то пытается изменить свою жизнь, давая себе отчет в своей скуке, то Татьяна сутками пребывает в состоянии крайнего безделья – даже не замечая этого в своем помраченном сознании.

4. ПРИЗНАКИ ПАТОЛОГИИ

Всю свою жизнь я уговаривала себя, что мне нравится Татьяна Ларина. Я уговаривала себя, что это чистая искренняя девушка, что у нее глубокая душа, что она много страдала, что она пожертвовала своим счастьем ради высокого нравственного долга – верности своему мужу.

Но сколько бы я ни убеждала себя в этом, я всегда чувствовала, что на самом деле эта, казалось бы, искренняя и глубоко духовная девушка вызывала во мне сначала скуку, а потом и неприязнь. Я слушала, как вокруг раздается восторженный хор дифирамбов – отовсюду! Школа, книги, журналы, опера, документальные фильмы, монографии – всё вокруг старательно убеждало меня в том, что Татьяна Ларина – это идеал, и я так же старательно повторяла это, заученно и тоскливо. И долгое время мне даже казалось, что я тоже верю в это, действительно верю – как все. Но никакого желания читать про нее статьи, смотреть оперу, слушать восторженные упоминания о ней не возникало.

Странно, думала я. Вот ведь княжна Марья из «Войны и мира» – тоже хороший человек, тоже искренняя и глубоко духовная девушка, а вот поди ж ты – вспоминаю о ней с нежностью, с радостью вспоминаю, и когда перечитываю роман, всегда жду ее с нетерпеливой приязнью и никогда не скучаю от общения с ней. Почему же такая разница? И в ком проблема – в ней или во мне?

Помнится, в последний раз, когда я пыталась ответить себе на этот вопрос, я вяло махнула рукой, уже готовая равнодушно признать, что большинство не может ошибаться, и что раз большинство признает Татьяну Ларину за идеал, значит, так оно и есть. Но тут ко мне подошел юноша по имени Дима…

Рассказ про Диму

Я стояла возле машины и ждала, когда освободится автослесарь и посмотрит, почему моя машина так странно себя ведет. И тут ко мне подошел молодой человек и сказал, что Иванов зовет его на рыбалку. Я несколько удивилась, но, поскольку было скучно, заметила, что для рыбалки еще холодновато. Молодой человек оживленно закивал: «Иванов тоже говорит, что лучше купить новый спиннинг, а то старый уже никуда не годится». Я опять удивилась и на всякий случай ничего не стала говорить. Молодой человек этого явно не заметил и с удовольствием продолжил:

– Иванов сказал, что на следующий год он продаст свою моторную лодку.
– Почему?
– Деньги нужны. Хочет новую машину покупать.
– Какую?
– Уазик. Иванов говорит, классная тачка. Я тоже себе возьму.
– А сейчас у вас какая машина?
Лицо моего собеседника изобразило удивление.
– «Москвич», – сказал он, – как у Иванова.
– Сломалась? – я кивнула в сторону автомастерской.
– Нет, крыло надо менять. Не вписался в поворот.

И молодой человек поведал мне историю с поворотом, из которой выходило, что машиной он владеет мастерски и в любых условиях, что он любит экспериментировать на сложных участках, на собственном опыте постигая возможности автомобиля и способы выхода из экстремальных обстоятельств.

Я подумала, что он врет, но позже это оказалось чистой правдой. Он действительно виртуозно экспериментировал на сложных участках дороги – нисколько не заботясь о том, что своим удовольствием от экспериментов постоянно создает аварийную угрозу другим водителям…

Понятия не имею, почему он стал приходить ко мне в гости. Впрочем, вру – знаю. Просто мне стало неловко, что, досыта наслушавшись про неведомого мне Иванова, я мысленно окрестила его «малость чокнутым», из чувства вины тут же пригласив в гости в качестве компенсации и тщательно уверяя себя, что «мне показалось»…
И он стал приходить и рассказывать про Иванова. А заодно и про девушек, которые не хотят выходить за него замуж. И я даже знала почему. Нет, их отпугивал вовсе не призрак Иванова, о котором лично я даже боялась спросить кто это, – их очень быстро ошарашивал тот факт, что рот у Димы не закрывался. Но и это было бы еще полбеды, если бы не его странная манера на любое произнесенное кем-то слово отвечать бурным каскадом его собственных и при этом чрезвычайно обрывочных ассоциаций, причем без всяких объяснений – по типу таинственного Иванова.
Во всем остальном он был вполне милым молодым человеком. И еще очень долго мои друзья, встречаясь с Димой, с удивлением смотрели на меня – дескать, а не преувеличиваю ли я, дескать, нормальный парень, дескать, все мы со странностями, чего уж тут.
И вот так они посматривали на меня ровно до той поры, пока ровно два вопроса не начинали пульсировать в их мозгу кровавыми точками: кто такой Иванов и почему девушки не хотят выходить замуж за Диму?..

*
Психическое нездоровье Татьяны Лариной буквально бросается в глаза. Во-первых, у нее все время бледное лицо – и это живя в деревне! Надо было очень постараться, чтобы в деревне превратить себя вот в такое бледное существо с полным отсутствием румянца («ни красотой сестры своей, ни свежестью ее румяной не привлекла б она очей»).

В деревню всегда отправляли больных людей – на поправку, на здоровую еду, на здоровую жизнь, на здоровый воздух. Сам деревенский образ жизни, деревенская природа всегда способствовали оздоровлению. И когда больным людям в деревне становилось лучше, на их щеках обязательно появлялся румянец – признак возвращающегося здоровья, хорошего самочувствия.

Тут же – совершенно обратный случай. Вполне себе деревенская девушка чахнет день ото дня. Стало быть, либо она неизлечимо больна физически и скоро должна умереть (чего в романе не происходит), либо она тяжело больна в психическом смысле, и это очень похоже на правду.

Какой нормальный, психически здоровый ребенок будет сутками сидеть в четырех стенах и при этом упорно избегать свежего воздуха и оздоровляющих подвижных игр на этом воздухе? Никакой. Нормальный, психически здоровый ребенок будет с удовольствием бегать и прыгать, играть со сверстниками, и домой его будет очень трудно загнать.

Как же ведет себя Татьяна? С точностью наоборот. Чего стоит одна только фраза о ней – «играть и прыгать не хотела и часто целый день одна сидела молча у окна». Вы сами-то сможете хотя бы один день (при этом целый день!) просидеть – просидеть ведь день! – и при этом просидеть молча, рта не раскрыв, да еще и в полном одиночестве при этом? Да ведь у вас от длительного сидения затекут ноги, заломит спину, припечет задницу, а от длительного молчания в полном одиночестве вас запросто начнут посещать видения – где же и от чего же тут может быть удовольствие? Думаю, что такой день вы, как и всякий психически здоровый человек, вспоминали бы как жестокую пытку. А вот Татьяна так проводила дни – часто. Это во-вторых.

В-третьих, заметьте: вот так проводя свои дни – добровольно и с удовольствием – «играть и прыгать не хотела». То есть не была лишена этой возможности, а просто – не хотела! Почему же она не хотела играть и прыгать? В романе дается ответ:

Когда же няня собирала
Для Ольги на широкий луг
Всех маленьких ее подруг,
Она в горелки не играла,
Ей скучен был и звонкий смех,
И шум их ветреных утех.

«Ей скучен был…» Я бы еще поверила в это, если бы Татьяна была действительно чем-то занята – если бы она хотя бы собирала коллекцию бабочек, или была бы увлечена кулинарией, или в ней пропадал бы да хоть талант парикмахера! То есть если бы она имела склонность ну хоть к какому-нибудь занятию, которое забирало бы у нее все свободное время и ради которого она бы с радостью отказалась от естественных для своего возраста полезных развивающих игр. Тогда можно было бы сказать, что иное занятие ей скучно. Потому что интересно что-то другое. Но ничего этого в Татьяне нет и в помине. Никакого хобби, никакого созидательного интереса, никакого развивающего личность увлечения. Пустота.

Впрочем, одно занятие у нее все-таки есть – чтение любовных романов. А с появлением в деревне Онегина это занятие, к сожалению, получит наконец и свое практическое воплощение – я говорю о том самом нездоровом, вычитанном из романов, сплошь искусственном мечтании Татьяны о принце, о женихе, о суженом, когда это мечтание, разросшись как опухоль, всосало в себя настоящую жизнь, а потом и подменило ее собой, неизбежно превратив реального Онегина в голове Татьяны в героя из книг.

Мечтание Татьяны настолько маниакально, навязчиво и неотступно, настолько в связи с этим травматично для психики (и без того откровенно неустойчивой), что лучше бы этого занятия не было вовсе.

Тем не менее оно есть – и именно это маниакальное мечтание как раз и заставляет ее жадно бросаться на все это чтиво, а потом впадать в тот самый сидячий ступор молчаливого суточного глядения в окно в полном одиночестве – снова и снова проживая литературные события как свои собственные. Это в-четвертых.

В-пятых, помимо бледности лица, склонности к одиночеству и молчаливости Татьяна обладает еще и такими неприятными чертами характера, как дикость и боязливость (откуда этот навязчивый страх? чего и кого бояться в деревне, в своей семье?), полная некоммуникабельность, неконтактность, неласковость («Она ласкаться не умела к отцу, ни к матери своей») и при этом постоянный печальный вид («Дика, печальна, молчалива, как лань лесная боязлива»).

Умудриться впасть в боязливость и некоммуникабельность не где-нибудь, а в деревне, столь располагающей к открытости, общению и доверчивости, – на такое способен не каждый. Жизнь в деревне такова, что о печали и думать некогда. Жизнь в деревне – это нескончаемая работа и хлопоты по хозяйству. Вот почему деревенские жители даже и не знакомы с такой распространенной среди бездельников болезнью – депрессией.

Конечно, депрессия случается и по другим причинам, весьма серьезным и далеким от безделья, но в данном случае таких причин не наблюдается – у Татьяны никто из сердечно близких людей не умер, ее никто не бросил и не предал, у нее целы руки и ноги, и т.д. Тем не менее без всяких на то причин у Татьяны неизменно печальный вид – явный признак депрессивного синдрома, верного спутника психических отклонений.

Добавьте сюда стойкое нежелание радоваться («ей скучен был» чужой «звонкий смех»), категорическое отсутствие интереса к столь важным развивающим детским играм – «но куклы даже в эти годы Татьяна в руки не брала», «в толпе детей играть и прыгать не хотела», а также не менее странную задумчивость чуть ли не с колыбели – и получится впечатляющая картина явной патологии личности.

Неудивительно, что «она в семье своей родной казалась девочкой чужой». Да, такое иногда случается и со здоровыми детьми – когда ребенок с детства увлечен каким-то созидательным действом, когда в ребенке активно формируется будущий кто-то – ботаник, астроном, художник, писатель, путешественник, кораблестроитель и т.д.
Но в Татьяне, увы, ничто, кроме психической болезни, не формируется. Ни из ума, ни из сердца этой девушки так ничего и не выходит, одни только книжные схемы.

И наконец в-шестых, еще один подозрительный синдром – та самая чрезмерная задумчивость Татьяны. Я бы еще поняла, если бы эта задумчивость явилась плодом неуемного чтения пустых любовных романов – так нет же, задумчивость является в мир чуть ли не вместе с младенцем, то есть в крайне раннем возрасте Татьяны – «задумчивость, ее подруга от самых колыбельных дней, теченье сельского досуга мечтами украшала ей».

И откуда, повторяю, здесь взялся досуг? Почему в семье Татьяны больше ни у кого нет никакого досуга, все заняты делом, и только одной Татьяне никакого дела не находится?
В тексте дважды упоминается, к примеру, что у Ольги была по крайней мере одна домашняя обязанность – готовить чай («прикажут Ольге чай готовить», «разлитый Ольгиной рукою, по чашкам темною струею уже душистый чай бежал»).
Про домашние обязанности Татьяны – ни слова.
Зато сказано, что она сутками сидит и смотрит в окно («и часто целый день одна сидела молча у окна») и что у нее «изнеженные пальцы», которые «не знали игл».

5. ПЕРВАЯ ВСТРЕЧА С ОНЕГИНЫМ

Какой только ерунды не наговорено про первую встречу Татьяны с Онегиным! Каких только обвинительных речей в его адрес и восторженных возгласов в адрес Татьяны не раздалось со всех сторон!

Более всех поразил меня Достоевский: «Онегин совсем даже не узнал Татьяну, когда встретил ее в первый раз, в глуши, в скромном образе чистой, невинной девушки, так оробевшей пред ним с первого разу. Он не сумел отличить в бедной девочке законченности и совершенства…»

Если Татьяна и была чистой, невинной девушкой, то исключительно в биологическом понимании и ничуть не меньше Ольги и прочих девушек из, так сказать, благополучных семей. Никакого достоинства – никакого особенного достоинства – тут нет. Как нет тут и никакого совершенства.

Какое вообще может быть совершенство в вечной бледности, некоммуникабельности, боязливости, дикости, молчаливости, безрадостности и бесконечном сиденье у окна? Где же тут «тип положительной красоты», по выражению Достоевского? И как можно было такой патологический тип назвать «апофеозой русской женщины», как это сделал, явно не подумав, Федор Михайлович?

Но мне интересен другой вопрос: была ли Татьяна по выражению Достоевского, действительно оробевшей перед Онегиным? Нет. Никакой робости – той самой, девичьей, происходящей от девичьей стыдливости и скромности, – не было в ней ни на грамм.

Что же было? Давайте посмотрим.

*
Итак, Онегин, вступив в права наследства и поначалу развлекаясь новизной своего положения, позволял себе пренебрегать добрососедскими отношениями и скрываться из дома каждый раз, когда соседи пытались нанести ему визит. Такое поведение Онегина было найдено оскорбительным (и совершенно заслуженно), в итоге ездить к нему перестали. В результате интерес к сельскому хозяйству быстро себя исчерпал, отношения с соседями были испорчены – скучища наступила смертная.

И тут в деревню приехал Ленский. От скуки они подружились. Но вот беда – для общения у Ленского есть не только Онегин, Ленский вхож ко всем, его всюду и с удовольствием принимают. И он уделяет Онегину лишь часть времени. А у Онегина – благодаря его высокомерию и презрению к людям – остался только один Ленский. Они не равны – Ленский, который, по мнению Онегина, хуже него, оказался в лучшем положении. И изменить это положение в свою пользу Онегин самостоятельно не может – хотя уже и хочет, уже не прочь бы и сам поехать к кому-нибудь с визитом, пусть даже все эти соседи и представляются ему туповатой деревенщиной, да испорченные по глупости отношения не дают ему это сделать.

Мы застаем их в тот момент, когда Ленский явно торопится проститься с Онегиным – ему пора в гости. Общение с Онегиным не представляет для него такой ценности, как встреча с какими-то другими людьми, ради которых он с нетерпением готов оставить друга. И такое происходит уже не в первый раз. И Онегин завидует ему – что Ленскому есть с кем общаться, что Ленскому интересно с кем-то общаться помимо Онегина.

Почему я так думаю? Потому что эта зависть видна по их диалогу. Сначала – при виде торопящегося Ленского – Онегин с некоторым ироническим презрением и снисходительностью в адрес друга восклицает: «Куда? Уж эти мне поэты!», а потом как бы совершенно без интереса, как бы всего лишь из простого любопытства спрашивает: «Я не держу тебя; но где ты свои проводишь вечера?» И, получив ответ («У Лариных»), начинает всячески издеваться над Лариными, то ли пытаясь этим подбодрить себя в своем незавидном, ставшем обузой одиночестве, то ли надеясь, что Ленский, смущенный издевками в адрес этих людей, устыдиться и не пойдет. Хотя, казалось бы, тебе-то какое дело? Вот как выглядит этот диалог:

— У Лариных. — «Вот это чудно.
Помилуй! и тебе не трудно
Там каждый вечер убивать?»
— Нимало. — «Не могу понять.
Отселе вижу, что такое:
Во-первых (слушай, прав ли я?),
Простая, русская семья,
К гостям усердие большое,
Варенье, вечный разговор
Про дождь, про лен, про скотный двор...»
– Я тут еще беды не вижу.
"Да скука, вот беда, мой друг".
– Я модный свет ваш ненавижу;
Милее мне домашний круг,
Где я могу... – "Опять эклога!
Да полно, милый, ради бога.

Однако Ленский на провокацию не ведется и стоит на своем. И тогда Онегин, уставший от тоски в одиночестве, заражается желанием Ленского. Однако напроситься в компанию к нему напрямую не хочет (еще бы, после всех-то разговоров о собственном превосходстве над другими людьми и невозможности найти никого достойного своей особы!).

В итоге, ощутив внезапный приступ желания поехать вместе с Ленским, но при этом не желая признаваться ему в этом, Онегин делает вид, что ему как бы вдруг, как бы внезапно пришла в голову идея поехать к Лариным вместе. И как бы исключительно для того, чтобы увидеть предмет обожания друга. И что он вовсе не признает всех этих помещиков достойными себя, а просто хочет, как и обычно, позабавиться насмешливым разглядыванием пассии друга:

– «Ну что ж? ты едешь: очень жаль.
Ах, слушай, Ленский; да нельзя ль
Увидеть мне Филлиду эту,
Предмет и мыслей, и пера,
И слез, и рифм et cetera?..
Представь меня». – Ты шутишь. – «Нету».
– Я рад. – «Когда же?» – Хоть сейчас.
Они с охотой примут нас.

Итак, «Когда же?» – с нетерпением спрашивает Онегин, всласть поерничав (в попытках сохранить реноме) и мечтая только том, чтобы это ерничанье не помешало Ленскому взять его с собой.

Далее автор, пропустив сцену визита, показывает нам Онегина и Ленского уже возвращающихся от Лариных. Онегин зевает и, по замечанию Ленского, скучает «как-то больше». И ему действительно скучно. Ларины не произвели на него абсолютно никакого впечатления. Разве что хозяйка хоть и проста, «но очень милая старушка».

А вот дальше, после шутливых опасений по поводу брусничной воды («Боюсь: брусничная вода мне не наделала б вреда»), Онегин задает совершенно идиотский вопрос: «Скажи: которая Татьяна?» Но простодушный Ленский странности вопроса не замечает и доверчиво объясняет: «Да та, которая, грустна и молчалива, как Светлана, вошла и села у окна». После чего получает от Онегина странный ответ:

«Неужто ты влюблен в меньшую?»
— А что? — «Я выбрал бы другую,
Когда б я был, как ты, поэт.
В чертах у Ольги жизни нет».

Вот как. У хмурой, беспричинно боязливой, вечно бледной бездельницы-нелюдимки, сутками сидящей у окна, жизнь в чертах, стало быть, обнаружена, а у румяной и веселой – ни грамма жизни. Как такое может быть?

Можно, конечно, очень долго уверять, что Онегин говорил про отпечаток в чертах Татьяны жизни духовной или какой-нибудь напряженной внутренней жизни, и что, дескать, именно духовной (внутренней) жизни он и не увидел в чертах румяной Ольги, а в чертах бледной Татьяны увидел.

Однако для таких уверений нет никаких причин, поскольку никакой духовной или напряженной внутренней жизни в Татьяне просто неоткуда было взяться – нельзя же назвать духовной жизнью бесконечное сидение у окна или вообразить напряженной внутренней жизнью периодическое появление на балконе («Она любила на балконе предупреждать зари восход»). Тем более что духовная или напряженная внутренняя жизнь обязательно к чему-нибудь да приводит – к созиданию, к переменам, к открытию, к катарсису наконец. А ведь ничего такого и близко не происходит с Татьяной.

Да и с чего бы произойти? Для духовной или напряженной внутренней жизни требуется соответствующая пища – но можно ли назвать такой пищей чтение бульварной литературы? А ведь это единственное занятие Татьяны.

Так что ни о каких духовных исканиях, ни о каких напряженных внутренних раздумьях и поисках Татьяны не может и речи быть. Если только Онегину эти духовные искания в унылом облике Татьяны искренне не привиделись. Если только он сам не выдал желаемое за действительное.

Вот такое вполне могло быть – вспомните, сколько раз вы сами попадались в такую же ловушку, расставленную вашим же интеллектом…

Рассказ про Риту

Удивительно, как многогранны способы самообмана. Однажды ко мне пришла девушка поговорить о своих литературных произведениях. Она сочинила роман. И я его честно прочитала. Роман был скучный. И я бы не стала его читать, если бы не лесть, на которую я попалась. Девушка заглядывала мне в глаза и была щедра на комплименты в мой адрес. При этом весьма грязно и как бы вскользь отозвалась об одной своей знакомой, которая бегала к ней в больницу едва ли не каждый день с домашними супами и котлетками – писательница ничего не имела против ее заботы, но вот саму эту женщину считала недостойной себя, недостаточно умной и слишком простой. И я отметила в ее словах эту мерзость, но уговорила себя, что скорее всего это случайность, что девушка на самом деле вовсе не та неблагодарная свинья, как мне показалось, а трепетная романтичная особа – как должно было следовать из ее комплиментов в мой адрес. Это был первый самообман.

Я стала говорить о ее романе. Выглядело это так:
– Вот посмотри, – говорила я, – вот здесь у тебя герой делает то-то и то-то, а через абзац выясняется, то он не мог этого сделать ни при каких обстоятельствах. Как это называется?
– Непроработанный образ! – радостно восклицала девушка.
– Правильно, – изумлялась я девушкиному уму. – А вот здесь ты написала «этот бездушный робот», но про роботов так нельзя говорить. Что же вышло?
– Глупость! – радовалась девушка.
– Правильно, – снова изумлялась я тому, как, оказывается, умна эта девушка, ну прямо не по годам.
Пересказывая нашу беседу подруге, я рассыпалась в восторгах по части интеллектуальных способностей моей визитерши. Однако подруга скептически заметила:
– В чем же проявился ее ум? Ты же сама все ей сначала объяснила, разжевала и привела доказательства. А она только кивала и соглашалась. Разве ты этого не заметила?

И я ахнула. Девушка-то, оказывается, и впрямь только выглядела умной, всего-то и делая что вовремя поддакивая чужим словам.

*
Однако подобный самообман мог бы с Онегиным случиться, если бы Татьяна произнесла хоть слово или дала бы повод для какого-нибудь события, в котором как раз и раскрылась бы ее богатая внутренняя жизнь. Если бы их встреча обнаружила хоть какой-нибудь смысл, способный дать пищу для самообмана. Но Татьяна молчала. Она даже и сидела все это время в отдалении – у окна. Причем только и делала что сидела.

Но тогда что могло заставить его дать Татьяне такую характеристику? Как могло получиться, что Ольга, которая «всегда как утро весела» и на щеках которой всегда румянец, которая так любила в детстве «играть и прыгать», – как могло получиться, что эта улыбчивая, со здоровой психикой девушка оказалась в глазах Онегина хуже, чем девушка мрачная, некоммуникабельная, боязливая, печальная, бледная, молчаливая, дикая? Кому может понравиться такая нездоровая девушка? И главное – чем? Ерунда какая-то, ей-богу.

Да, с позиции здравого смысла – ерунда. И опасная ерунда, способная вызвать нездоровое желание подражать этой нездоровой девушке, которую все вокруг почему-то называют идеалом. Но если с позиции здравого смысла это ерунда, то почему же Онегин все-таки высказывает это ложное утверждение?

Но давайте подумаем, о какой такой жизни идет здесь речь? И какова собственная жизнь Онегина? Скука смертная, порожденная духовной ленью, – вот какова его жизнь. И однажды духовная лень Онегина, тысячекратно усиленная бездельем, превратится в порок. Любой же наш недостаток, грозящий перерасти в порок, делает нас не только уязвимыми для чужого порока или болезни, но и полностью готовыми поддаться их воздействию.

Рассказ про друга

Один мой друг, устав от психически здоровых женщин, с которыми ему стало нестерпимо скучно – и в этой скуке он винил, разумеется, не себя, а других, дескать это другие не способны наполнить его жизнь интересом и смыслом, – стал мечтать встретить девушку, способную на безрассудства, что называется – с огоньком. «С чертовщинкой», по его выражению.
Я, к тому времени панически бежавшая от всех, в ком наблюдалась та самая чертовщинка, возражала ему, что женщина с чертовщинкой – это либо алкоголичка, либо шизофреничка, третьего не дано, и что безрассудные поступки хороши только издали, а добровольная жизнь с безрассудным человеком – это всего лишь один из способов самоубийства, и что лучше бы покопаться в себе и выяснить наконец, пока не поздно, почему психически здоровые люди наводят на него такую скуку и сон. И даже пыталась привести в пример собственный печальный опыт.
Но, разумеется, мой друг меня не услышал. И разумеется, женщина с чертовщинкой очень быстро нашлась. То, что она оказалась алкоголичкой с давно съехавшей крышей, мой друг понял очень быстро. И очень быстро всерьез испугался за свою жизнь…

*
Безделье и духовная лень - вот что превращает в смерть наше существованье с ошибочным поиском избавленья от этого на стороне. Вот почему появление человека, способного произвести сильное внешнее колебание, для Онегина не могло пройти незамеченным.

Однако подобные колебания производят исключительно разрушительные, губительные воздействия. И никакого отношения к настоящей любви такие колебания не имеют – любовь всегда умиротворяет, а не разрушает. Однако именно поэтому именно такого человека он непременно и должен был почувствовать.

Но пока – только почувствовать. Психическая болезнь Татьяны еще не вошла в свою силу, развитие ее недуга еще не получило той формы, которая окажется способной воздействовать на порок Онегина. Да и самого порока пока еще нет – духовная лень Онегина находится пока в последней стадии недостатка. Правда, осталось недолго – всего пару-тройку лет.

Кроме того, любая губительная страсть – это выбор самоубийцы, человека, мечтающего, но при этом и боящегося умереть. И тогда он выбирает способ медленного самоубийства, будь то обжорство, алкоголизм, страсть или любой другой объект для разрушительной зависимости.
Онегин выбрал то оружие для самоубийства, к которому у него всегда была склонность, которое он хорошо знал – «науку страсти нежной».

Однако для самоубийства – при всей его подспудной желанности – нужен внешний толчок. Нужно спровоцированное обстоятельствами длительное, незаживающее чувство вины, которое будет заставлять искать наказания и казни. Таким внешним толчком станет для Онегина убийство Ленского – убийство друга, о чем он так и не сможет забыть, чего так и не сможет себе простить.

Но пока еще ничего не случилось – нет ни чувства вины, ни порока. Еще нет ничего, что однажды окончательно подготовит его психику к потрясению и подсознательному желанию умереть – именно это он и назовет любовью. Я же назову это страстью – эмоциональной болезнью, которая, как и всякая болезнь, разрушает и убивает, поскольку вызывает в прямом смысле слова наркотическую зависимость от объекта своих чувств.

Проще говоря, время для Онегина еще не пришло, а потому ничто не мешает ему спокойно уехать от Лариных и через несколько дней забыть о Татьяне.

6. «СКАЖИ: КОТОРАЯ ТАТЬЯНА?»

Но вернемся чуть выше – к брусничной воде. Вспомним: возвращаясь от Лариных, Онегин задает Ленскому странный вопрос: «Скажи: которая Татьяна?» И получает ответ:

– Да та, которая, грустна
И молчалива, как Светлана,
Вошла и села у окна.

Почему же вопрос Онегина показался мне странным? Давайте посмотрим.

Онегин, столь часто общаясь с Ленским и будучи в курсе его сердечной привязанности к Ольге, разумеется, не может не знать (из тех же разговоров с Ленским), что в этой семье двое детей – две сестры, в одну из которых и влюблен его друг.

Молодых людей первыми встречают две дамы (Татьяна явилась позже) – старушка Ларина и Ольга. У меня нет сомнений, что Ольга была тут же представлена Онегину. У меня также нет сомнений, что если бы даже Ольгу по непонятной причине Онегину не представили, или если бы он уже через секунду забыл, как ее зовут, то даже и в этом случае Онегину было бы крайне трудно не сообразить, что Ольгой является именно эта девушка, при виде и в адрес которой Ленский наверняка тут же проявил всю свою пылкость взглядов и жестов.

Через некоторое время в комнату входит Татьяна и молча садится у окна.

Отреагировал ли Ленский на ее появление каким-нибудь особенно бурным образом? Вряд ли. Ну вошла и вошла. Ну Татьяна и Татьяна. Ведь она его нисколько не интересует, разве что родственно. Ему-то что до нее, когда перед ним сидит его драгоценная Ольга, с которой он наверняка глаз не сводит, как и положено влюбленному поэту.

И если Онегин до сего момента так и не сумел бы уразуметь, кому это Ленский делает свои пылкие авансы, то уж сейчас, после более чем скромной реакции Ленского на появление Татьяны, он бы наверняка догадался, что такая скромная реакция могла быть у Ленского только на не интересную ему старшую сестру, и стало быть, именно она-то и есть Татьяна.

Но, повторяю, все наверняка было намного проще – Ольгу наверняка представили Онегину сразу же. Поэтому всерьез задаваться вопросом, кто же из трех представленных дам является Татьяной, Онегин не мог. Разве что на старушку Ларину подумал…

Таким образом, странность вопроса Онегина очевидна. И что этим вопросом хотел сказать Пушкин – для меня осталось в тумане.

*
Почему я уверена, что Татьяна явилась гостям позже? Очень просто. Раз Онегин все-таки задает свой странный вопрос («Скажи: которая Татьяна?»), значит, во все время визита Татьяна так и не была ему представлена. То есть она вошла, села у окна – и ни мать, ни сестра даже не попытались(!) соблюсти хотя бы самую обычную вежливость и познакомить вновь вошедшее лицо с новоприбывшим господином.

И такое поведение матери вовсе не кажется мне естественным. Во-первых, проигнорировать гостя и не представить ему вошедшую дочь – это невежливо. А во-вторых, Онегин для Лариных априори потенциальный жених – но тогда как же можно с первого визита проявить такую вопиющую неучтивость к гостю, а вдруг обидится? Тем более одинокое появление Татьяны – слишком удобный случай обратить на нее самое пристальное внимание возможного жениха.

Но ничего этого не происходит. Почему же?

Складывается впечатление, что мать просто не знала, как поступить, чтобы угодить Татьяне (представлять ее гостю или не представлять?). Да и вообще очень похоже, что мать боится что-то сделать не так и тем самым вызвать в Татьяне раздражение. И, похоже, что это сама Татьяна сумела так построить своих домашних – вспомнить хотя бы, что мать давно уже не пристает к ней с работой по дому…

*
Но почему Татьяна вошла с опозданием? Ведь наверняка знала, что к ним с визитом не кто-нибудь, а новый барин, который всех так открыто игнорировал, а тут вдруг сам пришел! Новый барин – молодой, красивый и богатый! – о его появлении она наверняка узнала очень быстро, такие новости по дому разносятся скоро – ведь «в глуши, в деревне» это событие необычайное, событие редкое и, возможно, крайне перспективное!
Тем более что об Онегине так много говорили (и говорят) вокруг, сплетничают, перемывают ему каждую косточку. И вдруг именно этот человек – такой загадочный, такой одинокий, такой неприступный – сам является к ним.
Любопытство к себе он вызывает огромнейшее, и самое естественное решение в такой ситуации – для человека непосредственного, искреннего в проявлении своих эмоций, тем более для человека благожелательного и симпатизирующего людям – тут же выйти к столь яркому визитеру, не мучая себя неизвестностью и проявляя к гостю добросердечие и вежливость. И наверняка именно так и поступили мать и Ольга. И только одна Татьяна – не так. Она – задерживается…

Так почему же?

Думается мне, тут опять виноваты романы, как раз и ставшие болезненной сверхценной идеей Татьяной – она уже давно уверена, что ее жизнь и есть роман. Замещение в ее мозгу давно уже произошло – книжный мир стал ее реальностью, и любая другая действительность, не соответствующая ее замещенной реальности, попросту перестала для нее существовать. Она постоянно воспроизводит поступки и слова неких литературных героинь – даже не догадываясь, что всего лишь воспроизводит.

Вот и ее задержка тоже оттуда же – наверняка она вычитала в каком-нибудь романе, как красавец герой случайно приходит в дом, даже не подозревая, какое счастье его там поджидает, а потому спокойно угощается брусничной водой, неспешно беседуя о пустяках, как вдруг – появляется она! Причем появляется внезапно. И все умолкают, и образовывается неловкая пауза, и все смотрят на нее… на такую печальную, молчаливую, бледную. Романтичную. Одним словом – загадочную. И вот она печально и молча (то есть как загадочная тень) идет по гостиной, подходит к своему любимому окну и… что?
Скользит где-нибудь рассеянным взглядом, что же еще.

7. «И В СЕРДЦЕ ДУМА ЗАРОНИЛАСЬ». О КОМ ИЛИ О ЧЕМ?

Внезапный визит Онегина к Лариным произвел в деревне настоящий фурор. Естественно, первой мыслью у всех было его жениховство. Иначе бы зачем приходил, спрашивается.

И вот свадебные домыслы пошли гулять по соседям. И гуляли они по ним не один день – в поэме ясно сказано: «Онегина явленье … всех соседей развлекло» и «Все стали толковать украдкой». А для этого нужно было сначала приехать к Лариным и выслушать новость, потом поехать к своему соседу и передать новость ему, потом тот сосед должен был поехать к другому соседу, и так далее. Все это не в один день.

Стало быть, со дня визита прошло несколько дней. Результатом сплетен стало несколько версий («Пошла догадка за догадкой»), однако все сошлись на том, что Онегин собирается свататься за Татьяну – «все стали <…> Татьяне прочить жениха». Даже до того досплетничались, что якобы уж и кольца чуть не купили.

Как относилась к этим домыслам Татьяна? Она слушала их с досадой («Татьяна слушала с досадой такие сплетни») – ведь в момент визита Онегина ее замещенная реальность не включала в себя схему его сватовства, а потому такие предположения и вызывали в ней досаду.
Из этого следует один важный вывод – никакой любви с первого взгляда в Татьяне не возникло!

Однако время шло, сплетни продолжались, каждый раз доходя до слуха Татьяны. И эти сплетни чрезвычайно ей нравились – «но тайком с неизъяснимою отрадой невольно думала о том». Заметим: с отрадой она думала вовсе не об Онегине – она думала «о том», то есть о том самом, о чем сплетничали соседи – о ее свадьбе!

Татьяна слушала с досадой
Такие сплетни; но тайком
С неизъяснимою отрадой
Невольно думала о том;

Таким образом, ни в первую встречу с Онегиным, ни в течение нескольких последующих дней никакой любви к Онегину в Татьяне нет ни капли – одна только отрада при мысли о свадьбе, и больше ничего.

*
Наконец слухи и сплетни об этой предполагаемой свадьбе с Онегиным окончательно заполнили сознание Татьяны – «и в сердце дума заронилась». Подчеркиваю еще раз: дума вовсе не об Онегине, а о свадьбе заронилась ей в сердце, и только потому, что именно о свадьбе все и сплетничали.

И только после того, как дума о свадьбе заронилась-таки в ее сердце – только после этого! – она внезапно вспомнила, что в жениха нужно быть влюбленной, что в книжках всегда так. В итоге, как пишет автор, «пора пришла, она влюбилась».

Вот только эта «пора», которая «пришла», не имела никакого отношения ни к возрасту Татьяны, ни к ее чувствам. Ибо чувство у нее было всего одно – отрада при мысли о свадьбе. А Онегин в этой свадебной отраде оказался случайно и был не первым свадебным звеном, а всего лишь заключительным.

Пора же пришла, увы, совсем другому – мысль о свадьбе явилась для Татьяны таким мощным посылом, что все ее бесконечные сиденья у окна, в которые она без устали воображала себя романической героиней, отворили в ее мозгах шлюзы – и в них хлынула замещенная реальность. Книжная ситуация была опознана и наконец-то примерена на себя. Да, собственно, и сам Пушкин не скрывает этого:

Душа ждала... кого-нибудь,
И дождалась... Открылись очи;
Она сказала: это он!

Ну, а раз так, раз уж ей пришло наконец в голову, что она влюбилась, раз уж она вообразила себе это, то отныне Татьяна сутками вспоминает про Онегина.

Собственно, в ее жизни ничего не изменилось – если раньше она маниакально сидела у окна и ждала кого-нибудь, то теперь этот кто-нибудь весьма удачно материализовался, и отныне так же маниакально Татьяна думает об Онегине – «всё полно им», причем полно «и дни и ночи». Сон ее немедленно становится жарким, а всё вокруг «твердит о нем» не как-нибудь, а «без умолку».

Увы! теперь и дни и ночи,
И жаркий одинокий сон,
Все полно им; все деве милой
Без умолку волшебной силой
Твердит о нем.

На этом фоне очень забавно читать высокопарное высказывание Белинского о том, что «весь внутренний мир Татьяны заключался в жажде любви; ничто другое не говорило ее душе; ум ее спал…»

Насчет жажды любви даже читать неловко. Жажда свадьбы – вот единственное, о чем она думала с отрадой, слушая сплетни соседей. Мысль об Онегине очень нескоро появилась в ней – только тогда, когда отрадному мечтанию о замужестве, целиком заполнившему ее мысли, наконец-то потребовался объект. А кто подходил на эту роль лучше Онегина?

Насчет же ума полностью с Белинским согласна. Правда, далее критик совсем уже нафантазировал, но тем не менее зерно истины сохранил и тут: «…ум ее спал, и только разве тяжкое горе жизни могло потом разбудить его, да и то для того, чтоб сдержать страсть и подчинить ее расчету благоразумной морали...»

Вдумайтесь: это каким же на удивление крепким был у Татьяны сон разума, что разбудить его нельзя было и выстрелом из пушки! Разве что горе жизни, восторгается Белинский, да и то не простое горе, а тяжкое, могло разбудить ее ум.

Честно сказать, впервые встречаю такие восторги по поводу непробудно спящего ума.

Но для чего же понадобились бы такие усилия? Чтобы сдержать страсть, уверяет Белинский… Однако никакого тяжкого горя (Ленский тут совершенно не в счет) так до самого конца поэмы и не произойдет, а страсть между тем Татьяна благополучно сдержит.

Вот и верь после этого критикам.

*
Но вернемся к обнаруженной Белинским жажде любви, в которой, по его мнению, заключался весь внутренний мир Татьяны. Во-первых, весь ее внутренний мир мог бы с легкостью уместиться в дамскую сумочку – в виде бумажного листка с цитатами из любовных романов, похожих один на другой. Во-вторых, любовь – это работа души, это нравственная работа, выражающаяся прежде всего в заботе и помощи и исполняемая постоянно, с самых младых своих сознательных лет, и самым естественным образом.

Любящий человек – в ком совершается эта нравственная работа – любит всегда, и прежде всего любит жизнь и радость, потому что любовь – это и есть жизнь и радость. Он любит своих близких – и разделяет с ними их труд и заботы. Он обязательно находит среди соседей милых людей и даже друзей – хотя бы одного друга, но обязательно находит.

Если же ничего этого в человеке нет, то такой человек нравственно болен.

Какова же Татьяна? Никогда от нее не было никакой помощи ни матери, ни сестре – а значит, она никогда не жалела их и никогда не считала их достойными того, чтобы «ее изнеженные пальцы» потрудились бы вместе с ними пусть над скучными, неприятными, но важными и нужными хозяйскими хлопотами.
Я утверждаю это, потому что в поэме есть упоминание о том, что у Ольги была хотя бы одна домашняя обязанность, и об этом Пушкин упоминает дважды, а вот про Татьяну ничего подобного нет и в помине.

Но, может быть, она любила няню? Тоже нет, ей до няни дела нет, и мы это чуть позже увидим.

Так, может быть, такое отношение к близким – это ответная реакция на что-нибудь плохое с их стороны? Тоже нет. В тексте, хотя и скупом, поскольку это поэма, но все же мелькнуло про «звуки ласковых речей» и «взор заботливой прислуги» – то есть от домашних она-то она сама как раз получает и ласку и заботу.

А как обстоит дело с другими людьми? Да так же. Татьяна, дожив до семнадцати лет, то ли по недалекости ума, то ли из высокомерия спокойно пишет: «Вообрази: я здесь одна, никто меня не понимает…»
Да что же в тебе, милая, понимать?

Поэтому ни о какой жажде любви не может быть и речи. Сексуальное томление – возможно. Страстное желание выйти замуж – миллион раз да. Но и только. А все остальное – страшная душевная пустота, в которой, как и во всякой пустоте, все время рождаются фантомы замещенной реальности.

8. ПРОБЛЕМЫ ЕГИПЕТСКИХ СТАТУЙ

Вообразив, что влюблена, Татьяна проводит время в прекрасных мечтах (да, опять, а вы чего ожидали?) об Онегине. Все, что ее отвлекает от этого, ее раздражает – ласковые речи родных и забота прислуги становятся «докучны ей». И даже любимая деревенская забава – наезды гостей со сплетнями – ее больше не увлекает («гостей не слушает она и проклинает их досуги»).

Татьяна настолько предалась своим мечтаньям, что со стороны это стало выглядеть, как будто она «в уныние погружена». Отныне, когда у нее появился объект для воплощения мечтаний – ах, сам воплощенное мечтанье! – романы приобретают для нее особую сладость:

Теперь с каким она вниманьем
Читает сладостный роман,
С каким живым очарованьем
Пьет обольстительный обман!

Образы героев сыплются как из ведра – тут и спаситель Грандисон, и самоубийца Вертер, и благородный Сен-Пре (которому, кстати, еще до брака с господином Вольмаром отдалась прелестница Юлия из романа Руссо), и еще более благородный Малек-Адель, и совсем уж невыносимо благородный юный Густав де Линар, без памяти влюбленный в красавицу Валери!..

Счастливой силою мечтанья
Одушевленные созданья,
Любовник Юлии, Вольмар,
Малек-Адель и де Линар,
И Вертер, мученик мятежный,
И бесподобный Грандисон…

Понятно, что себе она отводит роль героинь, в которых влюблены все эти герои, двое из которых в результате неразделенной любви покончат с собой, а третий тоже скончается, хотя и не так интересно – всего лишь из-за предательства.

Воображаясь героиней
Своих возлюбленных творцов,
Кларисой, Юлией, Дельфиной…


И тут меня снова удивил Белинский:
«Зачем было ей воображать себя Кларисой, Юлией, Дельфиной? Затем, что она и саму себя так же мало понимала и знала, как и Онегина. Повторяем: создание страстное, глубоко чувствующее и в то же время не развитое, наглухо запертое в темной пустоте своего интеллектуального существования, Татьяна, как личность, является нам подобною <…> египетской статуе, неподвижной, тяжелой и связанной. Без книги она была бы совершенно немым существом, и ее пылающий и сохнущий язык не обрел бы ни одного живого, страстного слова, которым бы могла она облегчить себя от давящей полноты чувствами».

Мягко говоря, не понятно, какую все-таки пользу по пониманию себя могла извлечь египетская статуя из любовных романов. Пусть даже статуя страстная. Что, без романов ей никак было нельзя понять, забилось у нее сердце при встрече с Онегиным или не забилось, хочется ей снова его увидеть или наплевать?

И если Татьяна, по мнению Белинского, страдала-таки такой клинической невозможностью идентифицировать такое яркое чувство, как любовная вспышка, то неужто и впрямь в этом было виновато окружение, как уверяет Белинский? Неужели и правда ее родные и ее соседи были до такой степени тупоголовы и темны рассудком, что бедной девочке и впрямь пришлось буквально выживать в темной пустоте интеллектуального существования?

Да бросьте. Даже неглупый Онегин признал, что мать Татьяны «милая старушка». Да и неглупый Ленский прекрасно к ним относился, а родители Ленского, нисколько не замечая интеллектуальных отклонений у основной части семейства Лариных, даже хотели поженить своего сына на их дочери дочери, но, правда, младшей.

Тогда к чему же это высокомерие и презрение к якобы недостойному окружению Татьяны?

*
Но вернемся к ее чтению. Итак, наслушавшись сплетен о женихе и спустя вот уже несколько дней после встречи с Онегиным, Татьяна размечталась о свадьбе. Результатом этих мечтаний стало внезапно обнаруженное ею чувство к Онегину. Отныне в книгах Татьяна ищет и, разумеется, находит «свой тайный жар».

Как же она его находит? Очень просто. Она вычитывает «чужой восторг, чужую грусть» и попросту присваивает эти чувства себе («себе присвоя»). То есть на самом деле она этих чувств не испытывает – ни восторга, ни грусти по поводу Онегина в ней нет ни на грамм. Хотя она уже и успела сообщить себе, что влюблена. Но что значит «влюблена» – она и понятия не имеет. Она попросту читает об этих чувствах, то есть получает информацию о них из автономного источника – что, дескать, должны быть вот такие чувства, что они должны вот так проявляться. И как только она про эти чувства вычитывает, так немедленно верит, что она тоже испытывает их.

Замещенная реальность настолько поглощает Татьяну, что она «в забвенье шепчет наизусть письмо для милого героя».

Татьяна в тишине лесов
Одна с опасной книгой бродит,
Она в ней ищет и находит
Свой тайный жар, свои мечты,
Плоды сердечной полноты,
Вздыхает и, себе присвоя
Чужой восторг, чужую грусть,
В забвенье шепчет наизусть
Письмо для милого героя...

Скоро она сама напишет Онегину точно такое же письмо. А поскольку исследователи обнаружили, что ее письмо ну очень повторяет, буквально цитирует роман Руссо «Юлия, или Новая Элоиза», и даже стилистические приемы из него (переход с «вы» на «ты»), то, возможно, именно этот роман Татьяна сейчас и читает. Вернее, перечитывает неизвестно в который раз – потому что «письмо для милого героя» из этого романа она «шепчет наизусть».

Именно это заученное ею письмо из романа она и выдаст за свое – и снова даже не заметит, что просто цитирует чужое.

Пребывая в замещенной реальности, она на какой-то странице даже начала воображать себя жертвой несуществующего тирана:

Татьяна, милая Татьяна!
С тобой теперь я слезы лью;
Ты в руки модного тирана
Уж отдала судьбу свою.
Погибнешь, милая; но прежде
Ты в ослепительной надежде
Блаженство темное зовешь…

Это ни в коем случае не печаль автора по действительной судьбе Татьяны – никакой погибели с ней до конца поэмы так и не случается, и даже отдав в руки Онегина свою судьбу, никакого тиранства с его стороны она не получила. Это обычное выражение авторской сопричастности к текущим мыслям своей героини, к ее отождествлению себя с какой-нибудь очередной Дельфиной и Клариссой. Потому что уж кто, как не Пушкин, знает в точности, что «тиран» всего-то и сделал что пришел и ушел, явно не собираясь эту ее жизнь брать в свои руки. И что этот «тиран» еще очень долго будет наотрез отказываться от нее. А когда отказываться перестанет, то и попадет в разряд жертвы.

Кстати о Дельфине. Она тоже внесла свою немалую лепту в это чудовищное письмо. Французский писатель Мармонтель, чей третий том сочинений Татьяна выменяла на сонник Мартына Задеки, наверняка уже был зачитан ею до дыр. А между тем, как пишет очень интересный литературовед Д. М. Шарыпкин, «любимая героиня Мармонтеля — девушка, готовящаяся стать верной супругой и добродетельной матерью, а затем свято охраняющая семейный очаг и образцово исполняющая свой долг <...> Такой девушкой как раз и была «героиня «Школы дружества» — юная деревенская барышня по имени Дельфина <...> Подобно Татьяне, Дельфина, влюбившись в молодого человека, написала ему письмо с признанием в любви, но он вместо ожидаемого ею предложения руки прочел ей строгую мораль. Впоследствии она вышла замуж за богатого аристократа» (статья «Пушкин и «Нравоучительные рассказы» Мармонтеля»).

Связь очевидная, не так ли? Больше того! В этом же томе, но уже из другого рассказа, повествует Шарыпкин, оказался и книжный предтеча Онегина – некто Вилар, в которого, как вы уже догадались, «влюбляется прелестная и добродетельная девушка, дочь благородных и состоятельных родителей, характером напоминающая Татьяну. Эта героиня Мармонтеля – цитирует Шарыпкин Мармонтеля, – ‘совсем несклонна к веселости, а любит тишину и размышление’, ‘печальна и задумчива’. Она ‘погружается в задумчивость и вздыхает от сильного движения, производимого в душе ее чудесами натуры; иногда же в восторге своем проливает слезы’. Вилар поначалу не замечает ее, но потом становится серьезнее, сам увлекается ею и женится на ней».

Таким образом, с рождения склонная к некоторому психическому недомоганию Татьяна, с крайне раннего возраста начитавшись всех этих нравоучительных кошмаров про печальных задумчивых девушек, не склонных к веселости, мгновенно идентифицировала себя с ними – и, как оказалось, навсегда. Болезнь Татьяны попала в точку, нашла свое место, безошибочно нащупав слабый нейрон – и, не имея никакого контроля над собой, начала стремительно развиваться.

То же самое десятилетиями – безнаказанно и бесконтрольно! – доныне происходит и с другими девушками, которые, наслушавшись дифирамбов Татьяне Лариной и ее неадекватным поступкам, начинают вести себя как она, превращая себя в лучшем случае в жалкое подобие психически нездоровой личности.

9. РАЗГОВОР С НЯНЕЙ

Вот так, начитавшись и нашептавшись до одури чужих писем к чужим возлюбленным, Татьяна на пустом месте доводит себя до истерического приступа – не хуже Карениной, тоже любившей болезненно пофантазировать. Приступ сопровождается ступором, остановкой дыхания, покраснением лица, шумом в ушах и блеском в глазах:

Тоска любви Татьяну гонит,
И в сад идет она грустить,
И вдруг недвижны очи клонит,
И лень ей далее ступить.
Приподнялася грудь, ланиты
Мгновенным пламенем покрыты,
Дыханье замерло в устах,
И в слухе шум, и блеск в очах...

Так терзается она до ночи. А ночью, мучаясь все от того же и еще от бессонницы, заводит с няней разговор о любви – под благовидным предлогом «поговорим о старине». Но только няня собралась поговорить о некогда любимых Татьяной предметах – про каких-нибудь «злых духов» и «небылицы», как она тут же перевела разговор на любовь: «Расскажи мне, няня, про ваши старые года: была ты влюблена тогда?» Что ты, отвечает няня, никакой любви не было. «Да как же ты венчалась, няня?» – спрашивает Татьяна.
Вот именно.
Вот поэтому она и придумала себе любовь к Онегину – чтобы венчаться. Поэтому и изумляется ответу няни.

Но только няня начала рассказывать про свою тяжелую безрадостную жизнь, в том числе и каким, собственно, образом она венчалась без любви, а уж Татьяна ее и не слушает («Да ты не слушаешь меня»). Ну действительно – если без любви, то чего же там слушать? Не в самом же деле интересоваться няниной судьбой. И Татьяна быстро переводит разговор на себя:

«Ах, няня, няня, я тоскую,
Мне тошно, милая моя:
Я плакать, я рыдать готова!..

Итак, беседы не вышло – рассказ няни про свою жизнь оказался совершенно не интересен Татьяне. Да и не только в няне дело. Выслушивать других людей, интересоваться их здоровьем, переживать за них, проявлять к ним сочувствие – таких добродетелей Татьяна начисто лишена. Она даже и не знает, что такие добродетели существуют. И это, повторяю, относится не к одной только няне. Точно такое же пугающее равнодушие она выкажет и в отношении Ленского, и в отношении Онегина. Причем в последних двух случаях речь уже будет идти о куда более серьезных вещах – о жизни и смерти (Ленский) и о нешуточно пошатнувшемся здоровье (Онегин). Но даже и до этого ей не будет никакого дела, что уж про няню говорить.

Но тогда зачем она вообще спрашивала няню? А затем, что она была уверена, что в ответ услышит не безрадостную историю про настоящую жизнь, а какую-нибудь умилительную романтическую историю про возвышенную крестьянскую любовь.
Татьяна вообще не сомневается, что все остальные люди живут в точной такой же замещенной реальности, как и она сама. Да иного в ее нездоровом разуме и быть не могло.
Однако няня начала рассказывать что-то другое – что-то совсем непонятное Татьяне, ведь ее мозг настроен только на одну колею, он воспринимает только одну плоскость, а все, что не соответствует этой колее и плоскости, ее мозгом попросту не усваивается.

Я не знаю, как называется такая болезнь. Может быть, шизоидная психопатия. Может быть, просто глубокий невроз. Но болезненная навязчивая идея очень часто и очень долго может казаться сторонним людям обычной чрезмерной увлеченностью, а сами шизоидные психопаты и шизофреники, упорно вещающие исключительно на одной волне, могут долго представляться обычными людьми со странностями.

Например, именно таким обычным человеком очень долго и очень многим людям казалась Нина, которую мне представила моя давняя знакомая…

Рассказ про Нину

Она представила мне ее как своего друга, добавив при этом, что другом она называет далеко не каждого человека («ну, ты меня знаешь»), что это звание в ее глазах еще надо заслужить, но что Нина этого звания безусловно заслуживает, поскольку она очень умный, очень интересный человек и они дружат уже два года.
У меня не было оснований не доверять своей знакомой. И сначала Нина действительно показалась мне именно такой – умной и интересной. Особенно мне нравились ее рассказы про космос. Собственно, только о нем она и говорила все время. Вот только я не сразу это заметила.

Однажды она, как всегда, что-то рассказывала мне про космос, про планеты и попутно про эзотерику. Очень складно, вполне логично, последовательно и даже глядя мне в глаза. Я внезапно перебила ее коротким и очень простым вопросом на другую тему – спросила: «Где у тебя хлеб?» Нина замолчала, все так же глядя мне в глаза и все с тем же выражением лица, с каким она говорила про космос. Я тоже молчала, ожидая ответа и думая, что она просто вспоминает, где же это у нее хлеб.
Пауза длилась.
Нина все с тем же выражением и в той же позе смотрела мне в глаза. Минуты через две, не меняя ни выражения, ни позы, она внезапно продолжила свой разговор про космос и эзотерику, так и не ответив мне про хлеб, как будто и не слышала вопроса.
И я моментально объяснила себе такое поведение нежеланием Нины, чтобы ее перебивали. То есть без всякого понуждения я сама приписала этой странности Нины вполне разумное объяснение. И даже слегка устыдилась своей невоспитанности. И все-таки что-то меня насторожило – что-то неуловимо неживое было в тот момент в ее глазах.

Оставшись одна, я все прокручивала в памяти насторожившее меня состояние Нины, когда я перебила ее вопросом, и даже пыталась воспроизвести выражение ее лица для лучшего понимания. И у меня все ясней создавалось ощущение, что мой вопрос для Нины словно бы явился некой звуковой помехой, в которой она не слышала смысла – просто некий случившийся шум, который она не была способна идентифицировать и как будто она даже и не пыталась это делать. Но вот шум прекратился, наступила тишина, и Нина просто продолжила с того места, на котором ее прервал этот шум.
Такая догадка показалась мне дикой. Ведь если это так, то в такое состояние мог впасть только психически нездоровый человек. Но разве я могла оказаться единственной, кто это заподозрил? А как же тогда моя знакомая, которая называла Нину своим другом? Ведь она дружила с ней целых два года! Неужели за такой срок она не сумела бы заметить за Ниной таких вот странностей? А как же другие люди, которых я знала как вполне здоровых и которые тоже ни разу не заподозрили Нину в неадекватности?

Вариантов было два: 1) большинство не может ошибаться, и значит, ошибаюсь я, 2) людям свойственно равнодушие, невнимательность и нежелание заморачиваться.
Я честно склонялась к первому варианту. Но когда подобное повторилось, а потом и еще раз, а потом и еще, и когда состояние Нины каждый раз оказывалось точной копией ее первого состояния, я была вынуждена сказать себе, что здоровый человек так себя все-таки не ведет…
Спустя время в одну из наших встреч я рассказывала Нине про своего сына, в частности упомянув, что он родился в Москве в таком-то году, что у него способности к математике и что он любит очень коротко стричь волосы.

Через некоторое время другая наша знакомая в разговоре про Нину сильно удивила меня тем, что у Нины, оказывается, тоже есть сын, который очень любит коротко стричься, у которого способности к математике и который родился в Москве в один год с моим сыном. И это, по уверениям моей знакомой, со стороны Нины было не шуткой.

Еще через некоторое время еще одна моя знакомая, у которой тоже был сын, с не меньшим удивлением рассказала мне, что, оказывается, сын Нины – как и сын теперь уже этой моей знакомой – тоже живет с бабушкой, тоже обожает длинные волосы и тоже младше моего сына на два года. И что далее в разговоре со стороны Нины последовал увлекательный экскурс в астрономию и космонавтику.

А спустя месяц еще одна моя знакомая обнаружила третий вариант, по которому выходило, что никакого сына у Нины нет, но что некогда она была беременна, но ее муж и ее родная мать нарочно подмешали ей в суп какое-то лекарство, из-за чего с ней случился выкидыш, в результате которого энергетическая субстанция Нины переселилась на Марс – по признанию Нины, именно с Марса она и беседовала сейчас с моей третьей знакомой.

Однако это сообщение никакого особого эффекта на эту мою знакомую не произвело, так как она сама и при этом очень разумно объяснила себе такое невероятное признание Нины все той же болтовней на эзотерические темы с ее стороны…

10. ПИСЬМО К ОНЕГИНУ

В общем, разговора с няней не вышло – сказать Татьяне было совершенно нечего, кроме невнятных нервических лепетаний «я влюблена» и «оставь меня: я влюблена». На что няня дважды заметила ей: «Ты не здорова». И была совершенно права. При этом на глазах у Татьяны слезы, а сама она находится в горячечном состоянии («Ты вся горишь»). И вот так она сидит какое-то время, мечтая и глядя на луну, как вдруг… «Вдруг мысль в уме ее родилась». Письмо! Надо написать Онегину письмо!

Вот тут-то бы ей и остановиться. Вот тут-то бы ей и подумать как следует, так ли уж ей нужно подвергать огромному риску свою репутацию, и рикошетом репутацию своей семьи в целом, и своей сестры Ольги в частности? Закончится ли миром такое письмо, попадет ли оно в руки порядочного человека? Не сломает ли она этим письмом жизнь себе и сестре? И так ли уж ей нужен на самом деле этот Онегин, которого она видела всего-то однажды и к которому даже никакой любви на самом деле не испытывает?

Сколько бы я ни читала исследований на эту тему, практически все в один голос превозносят Татьяну за это письмо до небес, недолго думая усмотрев в этом нездоровом поступке любовь, и только на том основании, что сам автор, видите ли, сказал: «И в необдуманном письме любовь невинной девы дышит».

В итоге восторженный критический хор превращает Татьяну чуть ли не в революционерку, восставшую против ханжеской морали общества. Любят у нас обычную глупость или психическую болезнь выдавать за общественный протест.

А между тем о ханжеской морали общества Татьяна даже и не подозревала. Откуда бы она додумалась про эту ханжескую мораль, если все ее занятие составляет чтение любовных романов да мечта выйти замуж?

Видимо, все-таки чувствуя слабость революционного довода, все критики чуть не в один голос настаивают на том, что совершить этот безобразный по степени безответственности поступок – отправить это письмо – ее якобы заставила какая-то прямо невообразимая глубина чувств и умопомрачительная искренность.

Но уж позвольте сразу усомниться в искренности девицы, которая, дожив до семнадцати лет, на протяжении всей поэмы либо молчит, либо изъясняется штампами из любовных романов – неужели в глубине ее чувств не нашлось ни одного нормального слова, пусть самого обычного, но зато действительно искреннего?

Почему этой якобы искренней особе с немереной глубиной чувств ни разу не почувствовалось, хотя бы поверхностно, что эти красивые романные выражения есть пошлость, и тем более пошлость выдавать их за свои в любовном письме? Такая девица либо фантастически тупа, либо нездорова.

Лично я просто уверена, что Татьяна действительно больна. Причем с детства. Смотрите что происходит. Сначала болезнь протекает медленно, незаметно наращивая обороты. Татьяна все время печальная, нелюдимая, неласковая, не играет ни в куклы, ни в подвижные игры на свежем воздухе, с домашними делами к ней не пристают, никаких интересов у нее нет, а чужой здоровый смех ей скучен.

Потом появляются романы – их содержание оказывает на психику Татьяну беспокойное воздействие, и чем больше она их читает, тем больше ее психика дестабилизируется.

Отныне ее поведение таково: она сутками читает, потом сутками молчит, сутками сидит, сутками глядит в окно, сутками мечтает, сутками ничем не занята. Ужас? Не то слово. Здоровый человек давно бы сбесился. Но для Татьяны такое поведение – норма. А литературные критики так и вовсе приходят от такого поведения в восторг.

Но время идет, и без того неразвитый ум девушки со склонностью к нездоровому поведению все время получает порцию наркотика, галлюциногена, нестабильная психика все время на взводе. Вот-вот случится кризис, требуется только внешний толчок. И он происходит – но вовсе не в образе Онегина. Толчком послужили всеобщие и продолжительные сплетни о свадьбе. В итоге смутные остатки уже давно воспаленного разума Татьяны, посопротивлявшись и подосадовав на эти домыслы несколько дней, сдались. Кризис разразился. Теперь ждать от Татьяны адекватного поведения уже не приходится. И она – сочиняет Онегину письмо, запросто поставив под удар себя и семью.

Было бы интересно послушать тех, кого подобное безрассудство приводит в восторг, что бы они сказали, если бы некто, начитавшись политических брошюр, вообразил себя президентом страны. Или, ознакомившись с биографией Гагарина, поверил бы, что он тоже космонавт. Или того проще – если бы их собственный ребенок, насмотревшись боевиков, пошел бы молотить всех кто под руку подвернется. И это еще был бы не самый плохой вариант. А если бы он увлекся сериалом про жизнь насекомых? В общем, мало ли что вытворяют герои в кино и в романах! Повторять в жизни их поведение не только не обязательно, но иногда и безрассудно. Прописная истина. Даже скучно повторять.

Какие у Татьяны были основания думать, что она влюблена? Никаких. Да ей это и в голову не пришло при встрече с Онегиным! А пришло ей это в голову, повторяю, только спустя целых несколько дней и благодаря вовсе не встрече с Онегиным, а всего лишь пересудам, которых она вволю наслушалась, а наслушавшись, вдруг и задумалась: батюшки, так я же, наверное, влюблена!

Но это бы ладно, это бы еще можно было понять, свалить на романтизм, инфантлизим и т.д. – но письмо!

Вот что говорит об этом Ю. Лотман (курсив мой): «Посылая письмо Онегину, Татьяна ведет себя по нормам поведения героини романа, однако реальные бытовые нормы поведения русской дворянской барышни начала XIX в. делали такой поступок немыслимым: и то, что она вступает без ведома матери в переписку с почти неизвестным ей человеком, и то, что она первая признается ему в любви, делало ее поступок находящимся по ту сторону всех норм приличия. Если бы Онегин разгласил тайну получения им письма, репутация Татьяны пострадала бы неисправимо».

Добавлю: и репутация Ольги, и репутация семьи в целом. Их бы просто перестали принимать, предав позору. Так рисковать из пустой, надуманной причины – и при этом рисковать, повторяю, не только собой, но и своей семьей – мог только явно нездоровый человек.

И что же явилось предметом этого страшного риска? Что ценного вложила душа Татьяна в это письмо? А вложила она туда надерганные строчки из романов…

Перечтем слова Юрия Лотмана, который, как и другие исследователи, в полном восторге от Татьяны: «Текст письма Татьяны представляет собой цепь реминисценций в первую очередь из текстов французской литературы. Параллели эти очевидны и много раз указывались <…> Целый ряд фразеологических клише восходит к ‘Новой Элоизе’ Руссо: ‘То воля неба; я твоя’».

До чего же противно становится от мысли, что все ее письмо – это клише, литературные штампы, иногда даже в точности повторяющие выражения из прочитанных ею книг, и даже переход на «ты» копирует все тот же роман Руссо, по замечанию В. Набокова.

Однако ни один разумный довод (она на разумные доводы не способна) не останавливает Татьяну в ее безответственном решении. И она совершает-таки свой безумный поступок – пишет к Онегину.

…И вот она одна.
Все тихо. Светит ей луна.
Облокотясь, Татьяна пишет,
И все Евгений на уме,
И в необдуманном письме
Любовь невинной девы дышит.

*
Еще мне вот что интересно. Почему Татьяне не пришло в голову, что все эти клише, которые она, как ворона в гнездо, натаскала в письмо из романов, могли быть запросто узнаны Онегиным? Ведь он мог читать все эти романы Руссо, Крюденер, Гете и Ричардсона, во всяком случае «Новую Элоизу» он запросто мог читать. При этом Татьяна не могла знать, читал он или нет. А что если читал? Ведь откровенная схожесть могла бы броситься ему в глаза, и вряд ли бы он тогда имел снисхождение к Татьяне, вряд ли бы ему польстила такая странная любовь, вряд ли бы тогда ему пришло в голову, что перед ним юное наивное существо – скорее всего он бы назвал ее непроходимой тупицей.

Кстати, роман Руссо Онегин действительно прочтет, но позже. И еще раз кстати: «Новая Элоиза» Руссо – это вовсе не глупый женский роман, из него можно либо почерпнуть много интересного, либо попросту нахвататься умных рассуждений и, употребляя их при соответствующем случае, с легкостью прослыть за светоч ума.

*
Интересен еще один факт, подтверждающий болезненное самовнушение Татьяны. Вот что она пишет Онегину:

Ты чуть вошел, я вмиг узнала,
Вся обомлела, запылала
И в мыслях молвила: вот он!

Это неправда. Ничего она себе в тот момент – в момент их встречи – не молвила и нисколько не обомлела. Вспомним еще раз, как это было. Онегин пришел, ушел, о его визите никто не знал, а слух об этом пошел от самих Лариных, когда в следующие дни к ним кто-нибудь да заехал с визитом; далее сплетни пошли неспешно гулять от поместья к поместью – «пошла догадка за догадкой. Все стали толковать украдкой», «Татьяне прочить жениха».

Сплетни неспешно возвращались к Лариным. Татьяна их слушала, слушала… сначала с досадой («Татьяна слушала с досадой такие сплетни»), но мысль о свадьбе ей очень даже нравилась – «но тайком с неизъяснимою отрадой невольно думала о том». То есть просто нравились разговоры о замужестве, это же любимая тема барышень, и Татьяна, воспитанная в совершенно обычной семье, да к тому же обожающая романы, разумеется, мечтала о замужестве – и прежде всего о замужестве, не имея в виду никакого конкретного жениха.

И вот наконец «в сердце дума заронилась». То есть, повторяю в тысячный раз, вовсе не любовь к Онегину заронилась в ее сердце, а всего лишь дума о свадьбе, о которой и талдычили все вокруг.

11. НАУТРО ПОСЛЕ СОЧИНЕНИЯ ПИСЬМА

Татьяна сочиняет письмо всю ночь. Если бы эта безумная идея пришла к ней под воздействием эмоционального порыва, то, просидев над письмом до утра и, что называется, выпустив пар, она бы одумалась и разорвала бы опасное письмо. Ведь я совершенно не знаю Онегина, подумала бы она, а кроме того, о нем здесь сложилось крайне отрицательное мнение как о человеке неуважительном и демонстративно не желающем соблюдать приличия. Ну, можно ли такому человеку доверять мою честь и репутацию моей семьи?!

Но в том-то и дело, что остановиться Татьяна не может. Ведь безумные порывы, состояния аффекта проходят исключительно у здорового человека. У человека же психически нездорового никаких таких порывов попросту нет, а есть мания, сверхценная идея – проще сказать, «свое кино» в голове, и с довольно сильным отрывом от действительности. Что мы, собственно, и наблюдаем.

В итоге, вместо того чтобы успокоиться и прийти в себя, Татьяна к утру снова впала в странное психическое состояние. Ее руки дрожат, она то вздыхает, то охает, и, что особенно настораживает, язык у нее при этом воспаленный (подозрительный синдром, все-таки она всю ночь молчала, с чего бы языку воспалиться):

Татьяна то вздохнет, то охнет;
Письмо дрожит в ее руке;
Облатка розовая сохнет
На воспаленном языке.

Мало того: Татьяна не только не замечает наступившего утра, но так и сидит с опущенной головой и красным лицом (об этом говорит вошедшая няня).

Она зари не замечает,
Сидит с поникшею главой
И на письмо не напирает
Своей печати вырезной.

Почему она не запечатывает письмо – точно неизвестно. Можно, конечно, подумать, что она потому не запечатывает его, что все еще сомневается, отправлять письмо или нет, а лицо у нее красное как бы от стыда за свой поступок.

Но мне кажется, что не запечатывает она его потому, что, вогнав себя написанием этого письма в очередное психическое состояние, она просто не в силах вспомнить о том, что послание следует запечатать.

*
Вошедшая с утренним чаем на подносе няня при взгляде на Татьяну радуется, что она уже встала, а увидев на щеках девушки красные пятна лихорадки, ошибочно принимает их за румянец здоровья:

Вечор уж как боялась я!
Да, слава богу, ты здорова!
Тоски ночной и следу нет,
Лицо твое как маков цвет.

Откуда у вечно бледной и вечно печальной Татьяны мог взяться румянец на щеках и почему это нетипичное для Татьяны появление румянца не насторожило няню, которая с пеленок приставлена к Татьяне, – авторская тайна сия навеки останется неразгаданной.

*
Однако чересчур возбужденное, явно болезненное состояние Татьяны кажется мне чрезмерным, даже учитывая скандальное написание письма. Может быть, это письмо скрывает в себе нечто большее? Недаром у Татьяны была такая непомерная нервическая реакция – вряд ли только одно сочинение этого письма и его предполагаемая отправка могли ввести в ее такое состояние – дрожание рук, воспаленный язык, красные пятна на лице.

Чего же на самом деле она могла добиваться этим письмом? Желала ли она ограничиться признанием в любви или предполагала нечто большее? Ведь замещенная реальность – когда пораженный мозг ошибочно осознает фантазию, маниакальную идею как истинную и единственно существующую действительность – эта замещенная реальность, втекающая в Татьяну из книг, целиком подчинила себе ее разум, о чем говорит сам факт сочинения и отправки такого письма без единой мысли о позоре для всей семьи.

Чтобы понять, на какие последствия рассчитывала Татьяна, необходимо вспомнить содержание романа, из которого она еще днем шептала наизусть некое любовное письмо, – того романа Руссо, цитаты из которого перекочевали в ее послание Онегину, чего Татьяна опять-таки не была в силах осознать.

Итак, «Юлия, или Новая Элоиза». Краткое содержание

Некто Сен-Пре, учитель, пылко влюблен в свою ученицу Юлию, дочь барона. Юлия отвечает ему не менее страстно. Но, воспитанная в строгости, поначалу согласна только на брак. Однако отец находит ей другого супруга – вполне приличного господина де Вольмара. Девушка в отчаянье. Предчувствуя разлуку с любимым и отринув строгости морали и воспитания, она в порыве страсти становится любовницей Сен-Пре, а потом в течение нескольких страниц рвет на себе волосы и нервно бормочет про позор.
Сен-Пре, с одной стороны, ей сочувствует, а с другой – чувствует себя униженным (прямо сцена с Карениной и Вронским!), попутно читая любимой лекцию о том, что «пламя любви облагораживает и очищает любовные ласки; благопристойность и порядочность сопровождают ее даже на лоне сладострастной неги».
Ну, раз так, тогда Юлия снова становится его любовницей. Во время ночных свиданий она пылкая и бесстыдная, во все остальное время она с успехом преподносит себя как неприступную даму.
Далее следует некая несостоявшаяся дуэль, официальный отказ отца-барона выдать дочь за ее любовника и проч. В итоге расстроенный Сен-Пре уезжает в Париж и там развратничает. А Юлия выходит-таки замуж за господина де Вольмара и тут же превращается в верную супругу и добродетельную мать двух детей.
Тогда Сен-Пре с горя отправляется в путешествие на несколько лет, а воротившись, тут же пишет Юлии, что не может ее забыть. Они встречаются. Однако ничего хорошего Сен-Пре не ждет – Юлия признается ему, что супружеский долг вынуждает ее сдержать страсть, однако сердце ее навечно принадлежит Сен-Пре, так что секса больше не будет, но взамен она будет любить его вечной любовью.
Однако заканчивается все плохо – спасая тонущего сына, Юлия простужается и умирает. При этом успевая написать Сен-Пре, что жизнь в супружеской добродетели давалась ей исключительно силой воли.

*
Учитывая болезненную особенность Татьяны не отличать книжных фантазий от действительности, можно предположить, что Татьяна не просто желала признаться Онегину в любви, отправив ему скандальное письмо (и понаписав туда заученные ею строчки из романа), а желала в точности повторить интимную жизнь Юлии, вступив с Онегиным в любовную связь.

Кстати сказать, в героиню этого романа (и не только этого, поскольку подобные романы являлись инкубаторами для подобных героинь) Татьяна будет рядиться до самого конца поэмы – выйдя замуж за благородного князя и изображая из себя хотя и влюбленную в Онегина, но тем не менее верную супругу (и в перспективе добродетельную мать), которая якобы усилием воли якобы сдерживает в себе годами якобы клокочущую страсть.

Такая версия (о тайной жажде отдаться Онегину без брака) вполне жизнеспособна. Особенно если вспомнить, что болезнь Татьяны не так давно получила слишком мощный толчок к внезапному прогрессированию.

12. ПИСЬМО ОТПРАВЛЕНО

Итак, Татьяна просит няню передать с внуком так и не запечатанное письмо к Онегину, при этом снова ведет странно – что-то мямлит про «не подумай… подозренье», а потом, шифруясь непонятно для чего, называет Онегина конспиративным словом «сосед», при этом настоятельно просит передать ему, «чтоб он не говорил ни слова, чтоб он не называл меня».

— Ах! няня, сделай одолженье. —
«Изволь, родная, прикажи».
— Не думай... право... подозренье...
Но видишь... ах! не откажи. —
«Мой друг, вот бог тебе порука».
— Итак, пошли тихонько внука
С запиской этой к О... к тому...
К соседу... да велеть ему,
Чтоб он не говорил ни слова,
Чтоб он не называл меня...

Последние секретные инструкции про «не говорил ни слова» и «не называл меня» – явно очередной клишированный привет из романов. Но даже не это главное. Все эти секретные поручения, таинственные инструкции, выскочивший намек на подозрение – вся эта туманность и загадочность действительно настолько подозрительна, что няня должна была бы переполошиться и забеспокоиться, да уж не удумала ли Татьяна какую-нибудь непоправимую глупость. Но няня ничего такого даже и не замечает – «сердечный друг, уж я стара, стара; тупеет разум, Таня».

Однако даже и сейчас, пока она так долго говорит с Филипьевной, у Татьяны есть последняя возможность одуматься и не отправлять письмо. Повторяю: это слишком опасный и слишком неприличный поступок, из ряда вон, и последствия могут быть самыми печальными. Но Татьяна так и не удосужилась подумать об этом. Напротив – уже даже и с нескрываемым раздражением она прерывает старушку, ударившуюся было в неинтересные Татьяне воспоминания, и снова подтверждает свое намерение:

— Ах, няня, няня! до того ли?
Что нужды мне в твоем уме?
Ты видишь, дело о письме
К Онегину.
<…>
«Да что ж ты снова побледнела?»
— Так, няня, право ничего.
Пошли же внука своего.

*
Весь день Татьяна ждет ответного письма. Этим она, собственно, весь день и занята – ждет. Но никакого ответа не приходит. Нет его и на следующий день:

Но день протек, и нет ответа.
Другой настал: все нет как нет.
Бледна, как тень, с утра одета,
Татьяна ждет: когда ж ответ?

Из этого отрывка становится окончательно понятно, что Татьяна, начитавшись эпистолярных романов и накрепко усвоив книжные схемы, действует исключительно в рамках этих схем, а именно: пребывая, как обычно, в состоянии нездоровой бледности, она желала вступить в романтическую переписку со своим внезапно найденным ею предметом страсти – видимо, мечтая повторить историю «Новой Элоизы».

Присвоенные ею «чужой восторг, чужая грусть» не дают ей покоя. Не имея в своей душе ни грамма собственных эмоций, которые могли бы подсказать ей и собственные слова для письма, она ждала теперь от Онегина точно такого же книжного поступка – ответного послания, наверняка непременно полного возвышенных стонов и слез. И почему-то пребывала в полной уверенности, что он тоже будет действовать в рамках все тех же схем, раз уж так написано в книжках.

Наконец во второй половине следующего дня (еще только «смеркалось») приехал Ленский и сообщил, что Онегин будет у Лариных сегодня. Услышав эту новость, Татьяна, как и положено книжной героине, «вспыхнув, задрожала».

Ленского зовут к самовару, Ольга хлопочет по приему гостя, разливает чай (опять Ольга!), ей помогает мальчик (домашняя прислуга), а Татьяна по своему обыкновению все это время стоит у окна «задумавшись» и вырисовывает на стекле «заветный вензель О да Е». При этом у нее томный взор и в глазах слезы («И слез был полон томный взор»). И никто из домашних ее даже не трогает, не зовет помогать или участвовать в приеме госта – видимо, привыкли уже.

И я бы еще поверила в искренность ее волнения и слез в томном взоре, если бы не это пошлое выписывание вензеля на стекле. Конечно, всякая девушка в семнадцать лет еще способна на подобные поступки – из жеманства либо по причине дурного вкуса. Но, думается, все-таки в минуту искренних переживаний – именно искренних, настоящих – никогда эти вензеля и в голову не придут!

Вот так она все стояла и стояла, поглядывая в окно, не едет ли Онегин, как вдруг раздался конский топот, и действительно в окно она увидела Евгения. Что делает Татьяна? Она произносит «ах!» и как пуля несется из дома, чем, видимо, немало удивив присутствующих. Или совсем не удивив – учитывая давнюю склонность Татьяны к книжной «оригинальности».

Рванув от окна, Татьяна в несколько минут проделала следующий маршрут:

…Татьяна прыг в другие сени,
С крыльца на двор, и прямо в сад,
Летит, летит; взглянуть назад
Не смеет; мигом обежала
Куртины, мостики, лужок,
Аллею к озеру, лесок,
Кусты сирен переломала,
По цветникам летя к ручью.
И, задыхаясь, на скамью
Упала...

Конечно, на первый взгляд может показаться, что это от мысли о неожиданной встрече с Онегиным Татьяна пришла в такое экзальтированное состояние, от страха перед его неизвестной реакцией на письмо и что вообще он не пожелал ответить письменно, а явился сам в дом Лариных, возможно, исключительно для того, чтобы представить это возмутительное письмо ее матери и потребовать оградить его впредь от подобного неприличия. Но такое предположение будет ошибочным.

Я уже говорила, что в мозгу Татьяны живут одни только книжные схемы. Ум ее и так-то не развит, а тут еще и забит килограммами клише, т.е. готовых к употреблению вариантов поведения. И ее больной разум, не умея различить реальность и выдумку, каждый раз воспринимает эти клише как свои собственные варианты.

Поэтому, не способная ни к каким самостоятельным мозговым усилиям, она – благодаря романам – и не нуждается в этом, ей достаточно вспомнить похожую ситуацию из книжки, и вариант поведения готов.

Понятно, что ситуация в жизни может резко измениться – но ей и это не страшно. Ее сознание фрагментарно и не нуждается в логической связи событий. Поэтому, как только реальная ситуация меняется, из памяти Татьяны тут же выскакивает очередная схема. Благо что романов она перечитала не счесть.

Вот и сейчас, после выписывания вензелей, зная, что Онегин приедет, она уже знала и свое дальнейшее поведение: обязательно сделать «ах!» и сломя голову нестись куда глаза глядят. При этом, по стойкому убеждению Татьяны, объявившийся герой должен, не теряя ни минуты, непременно кинуться за ней следом – и догонять, догонять, догонять… Это же до тошноты известный прием – она бежит, а он ее догоняет! В каком только романе его не мусолили.

Таким образом, вовсе не страх разоблачения и возможного наказания за безобразное письмо руководил ею, а возникшая в ее мозгу очередная книжная схема, в соответствии с которой Онегин должен броситься ее догонять. Именно этого она и ждет. Именно поэтому она бежит и «взглянуть назад не смеет», уверенная, что он мчится за ней. А добежав до скамейки и упав на нее, «она дрожит и жаром пышет, и ждет: нейдет ли?».

Но Онегина нейдет.

И вот она сидит на скамейке, ждет и от нечего делать слушает песню служанок. Учитывая преодоленный ею километраж, а также тот факт, что песню служанок она прослушала до конца, тем более что исполняемые за работой песни были сплошь длинные и пелись на заунывный манер, времени прошло не так уж и мало. А потом прошло и того больше, поскольку Татьяна, усевшись на скамью, ждала, когда ее пульс нормализуется («чтоб трепет сердца в ней затих»), а нервические красные пятна сойдут со щек («чтобы прошло ланит пыланье»). Однако состояние ее с каждой минутой становилось все хуже и хуже:

Но в персях то же трепетанье,
И не проходит жар ланит,
Но ярче, ярче лишь горит...

Вот так она сидит, ждет Онегина, который должен был, по ее схеме, сразу же бежать за ней. Но Онегина все нет. Ну что ж. Делать нечего. Она встала и пошла назад, домой.

Но наконец она вздохнула
И встала со скамьи своей;
Пошла…

Однако путь назад она успела проделать лишь на треть: от ручья прошла через весь лесок, оставалось пройти мимо озера, выйти на аллею, уводящую от озера и пройти сад (сначала лужок, потом мостик, потом клумбы). Как вдруг перед ней показался наконец Онегин, который, видимо, успел-таки войти в дом, поздороваться с хозяевами, перекинуться с ними парой вежливых фраз, а уж тогда идти за Татьяной:

…но только повернула
В аллею, прямо перед ней,
Блистая взорами, Евгений
Стоит подобно грозной тени,
И, как огнем обожжена,
Остановилася она.

Почему он показался ей подобным грозной тени, да еще и с блистающими взорами, т.е. чуть ли не разгневанным Зевсом, мне непонятно – этого просто не могло быть, Онегин шел к ней в наимягчайшем состоянии духа и повел себя с ней чуть позже крайне тактично, буквально как психиатр. К Татьяне после ее письма Онегин относился с большим сочувствием, не столько растроганный ее безрассудством, сколько польщенный тем, что из-за него эта неискушенная (не путать с искренностью) девица наломала дров.

Ну, видимо, ей самой хотелось так его увидеть – грозным и с блистающими взорами. Кстати сказать, Татьяне вообще хочется видеть Онегина каким-то опасным для жизни чудищем – то грозным разгневанным божеством, то чуть ли не дьяволом в окружении нечистой силы, а потом еще и убийцей с ножом в руке. Симптоматичные нюансы.

13. ДВЕ МИНУТЫ МОЛЧАНИЯ

Итак, хоть он и не поторопился, но все-таки пошел ее искать – для него это был удобный случай побеседовать с нею наедине. И вот они стоят друг перед другом и молчат – «минуты две они молчали». Две минуты молчания – это много. О чем можно думать в течение таких вот двух минут, чем могло быть вызвано их молчание?

Насчет Татьяны я даже не сомневаюсь – она молчала потому, что запланированная ею ситуация (как и в случае с ответным письмом) не состоялась. Онегин не бросился за ней. А новая ситуация с его внезапным возникновением на аллее никак не была ею запрограммирована, она понятия не имела, что именно скажет ей Онегин, а потому система по отбору книжных схем попросту бездействовала (как говорится, стендбай).

Но почему так долго молчал Онегин? Ведь он уже расположился к ней, уже умилился ее крайне безответственным поступком, усмотрев в нем доверчивость, искренность и пылкость первой страсти, столь лестно направленной на него. Ведь он и шел к ней с уже готовой отеческой проповедью. И вдруг он так долго молчит… Две минуты – это уже могло бы стать неловкостью.

Я думаю, что все это время он внимательно смотрит на нее – пытаясь понять, насколько все-таки соответствует действительности то впечатление о ней, которое служилось у него после получения этого письма, и соответствует ли вообще. Письмо – это факт вопиющий, оглушительный, это письмо могло значить и глупость, и подлость, и наивность, да, хоть и чудовищную, но все-таки наивность, пусть и граничащую с чудовищной глупостью. Прямого указания на это в поэме нет, но две минуты молчания кажутся мне неслучайными.

Наконец Онегин делает к ней движение («но к ней Онегин подошел») и с необыкновенной мягкостью и тактом начинает свой братский монолог. Он явно пришел к выводу, что письмо – это все-таки наивность, что она написала его в состоянии одержимости и что теперь переживает, как бы письмо не навредило ей и что она боится пасть в его глазах. Поэтому он сразу же торопится сообщить ей свое отношение к письму, быстрей уверить ее, что он все прекрасно понимает, что ее побудительный мотив простителен в его глазах:

…Вы ко мне писали,
Не отпирайтесь. Я прочел
Души доверчивой признанья,
Любви невинной излиянья;
Мне ваша искренность мила…

Возможно, в этот момент у Татьяны еще была надежда, что ее материализовавшийся «герой» вот-вот предложит ей стать его любовницей или хотя бы женой – точь-в-точь как написано в книжке. Почему бы и нет? Отправила же она ему скандальное письмо! Так с чего бы ей не возмечтать и о следующем роковом шаге книжной героини? Но, увы, Онегину подобный вариант и в голову не приходит. Вместо этого он в самых учтивых выражениях долго и нудно объясняет ей, что он бы обязательно взял ее в… нет, не в любовницы – в жены, но только если бы мечтал о женитьбе. Но поскольку о женитьбе он совершенно не мечтает, поскольку «не создан для блаженства» брака, то, стало быть, и «напрасны ваши совершенства: их вовсе недостоин я». И, сгустив краски для закрепления результата, он рисует свой воображаемый и окончательно неприглядный портрет «недостойного мужа»:

Начнете плакать: ваши слезы
Не тронут сердца моего,
А будут лишь бесить его.
<…>
Что может быть на свете хуже
Семьи, где бедная жена
Грустит о недостойном муже,
И днем и вечером одна;
Где скучный муж, ей цену зная
(Судьбу, однако ж, проклиная),
Всегда нахмурен, молчалив,
Сердит и холодно-ревнив!
Таков я.

В общем, учитывая, что вступить в интимную связь Онегин ей даже не предложил (если следовать моей версии), а от женитьбы под благовидным предлогом отказался, можно предположить, что для Татьяны такой расклад явился полной неожиданностью. И, уж верно, больше всего ее поразили те самые слезы («Начнете плакать: ваши слезы не тронут сердца моего»), которые ни за что не тронули бы женатого Онегина. Ведь в романах все было как раз наоборот – в романах благородные герои чрезвычайно страдали при виде слез своих возлюбленных.

И от такого неожиданного фиаско Татьяна готова зарыдать («Сквозь слез не видя ничего, едва дыша, без возражений, Татьяна слушала его»). Однако Онегин твердо дочитывает свою нотацию до конца, из добросердечности приправив горечь нравоучения парой комплиментов:

И того ль искали
Вы чистой, пламенной душой,
Когда с такою простотой,
С таким умом ко мне писали?

Да уж, романов Евгений, похоже, в то время совсем не читал, иначе бы в письме Татьяны ему не померещились простота и ум, иначе бы он заметил, что письмо состоит сплошь из эпистолярных заимствований, которые просто бросаются в глаза – и не только в письме, но и в каждом поступке Татьяны. Впрочем, возможно, Онегин страдал художественной глухотой.

Закончив свой монолог красивой ни к чему не обязывающей формулой «я вас люблю любовью брата и, может быть, еще нежней», Онегин напоследок весьма строго дает ей ценный совет:

Учитесь властвовать собою;
Не всякий вас, как я, поймет;
К беде неопытность ведет.

За все это время Татьяна (как и в первую их встречу) опять не сказала ни слова.

14. «ЛЮБВИ БЕЗУМНЫЕ СТРАДАНЬЯ»

С тех пор прошло полгода. Онегин больше ни разу не бывал у Лариных. Казалось бы, за такой срок и после такой отповеди всякая нормальная девушка могла бы прийти в себя, разобраться в себе, вспомнить наконец, что в первую встречу никакой такой любви с первого взгляда не произошло вовсе, а во вторую встречу ей всего лишь была прочитана мораль, из которой неплохо бы сделать выводы и прекратить изображать из своей жизни роман и убиваться по несуществующим страстям. И так произошло бы, повторяю, со всякой нормальной девушкой, временно впавшей в помутнение рассудка на почве безделья и культурной неразвитости.

Но с Татьяной такого счастливого избавления произойти не может – ее мозг болен, он не способен к адекватному осознанию реальности, к оценке степени опасности своих поступков и т.д. Это особенно понятно в истории с письмом: возмутительная беспечность, которая всю семью могла в один момент довести до беды, по правильному замечанию Онегина, Татьяне как с гуся вода. Ей захотелось, ей вообразилось, что это будет замечательно, ну так и подайте мне немедленно то, что мне вообразилось! И сколько бы судьба ни подсовывала ей возможности одуматься, успокоиться и не отправлять этого ужасного письма, мысль о том, чтобы одуматься, даже не пришла ей в голову.

Два дня она ждет, когда же наконец начнется замечательная переписка, ее собственный эпистолярный роман, в котором она просто уверена, и за два дня ей так и не пришло в голову, что Онегин мог этим письмом ославить ее на всю округу, так что ни она, ни сестра ни в жизнь бы не вышли замуж за порядочного человека, а всю их семью перестали бы принимать в приличных домах.

Получив отлуп, она в течение шести месяцев так и не догадалась попросить Онегина вернуть ей это опасное письмо или хотя бы узнать о его судьбе – сожжено ли, разорвано ли в клочки, или еще пребывает в чужих руках как ужасающий компромат?

Ее нездоровый мозг абстрагирован от действительности. Вот уж в ком действительно нет жизни, так это в Татьяне. Жить – да и то в кавычках – она хоть как-то начинает только тогда, когда реальность становится похожа на книжное клише.

А что же предписывает делать такое клише, когда сердце героини разбито, и уже неважно по какой причине, да хоть бы и по самой никчемной? Клише предписывает страдать. И она – страдает. Тем более что делать ей больше и нечего. Бездельники вообще первые кандидаты в пациенты.

Что было следствием свиданья?
Увы, не трудно угадать!
Любви безумные страданья
Не перестали волновать
Младой души, печали жадной;

Вот эти «безумные страданья», которые авторы любят у нас выводить обязательной спутницей якобы настоящей якобы любви, на самом деле никогда не имели к настоящей любви никакого отношения.

А тут еще и склонность Татьяны к беспричинной депрессии, причем Пушкин называет душу Татьяны «печали жадной» – то есть жадной до печали. Однако никакого повода для восторга я тут не вижу: люди, вечно пребывающие в состоянии печали, грусти, тоски, – это либо вымогатели и манипуляторы, либо им пора к психиатру.

Настоящая же любовь здорова и не приносит страданий, и уж тем более каких-то «безумных» – хотя бы потому, что настоящая любовь никогда не бывает неразделенной.
Безумные же страдания всегда приносит болезнь – эмоциональная нестабильность, впадание в зависимость и созависимость, повторение разрушительных родительских матриц, и т.д. Несчастная любовь, неразделенная любовь – есть первый признак, что с вашей любовью, то есть с вами, что-то не так, что вы лжете сами себе, и стало быть, пора производить инвентаризацию ваших собственных недостатков.

Но и запущенная болезнь под названием «несчастная любовь» прекрасно лечится – и на начальном этапе будет достаточно следующего способа: умения быть благодарным другому человеку за то, что он хочет вам дать, и старания не требовать того, что он вам дать не хочет, помня о том, что несчастными мы становимся вовсе не из-за любви, а только лишь потому, что либо у нас хотят отнять свое (и мы не умеем сказать «нет»), либо мы сами хотим присвоить чужое.

Но это только одна из причин, и я не буду сейчас на этом подробно останавливаться.

Страдала ли Татьяна на самом деле? Нет, это было все то же воспроизведение книжного образца. Правда, воспроизведение всерьез – как изображает увлекшийся актер страдания на сцене, поскольку, повторяю, Татьяна не была способна отличать реальность своего состояния от книжной выдумки, так что замещение происходило всерьез и надолго.

Такое замещение не всегда представляет из себя болезнь – все, как обычно, зависит от степени и частоты проявлений, от возникновения сильного провоцирующего страха или от чрезмерной художественности натуры, когда способность слишком глубоко и быстро погружаться в фантазию может сыграть с человеком нехорошую шутку.

Рассказы про детство

Когда мне было 11 лет, родители купили мне велосипед. Точно такой же велосипед купили и девочке – соседке по этажу. Все было прекрасно целый месяц. И вот однажды, когда я выкатила велосипед во двор и уже крутила педали по дорожке вдоль дома, в мой багажник намертво вцепилась чья-то рука. Я оглянулась и с ужасом увидела мою соседку – с ужасом, потому что у нее были совершенно безумные глаза. В них не было жизни – и они были доверху наполнены страхом.

– Это мой велосипед, – сказала она. – Отдай. Этой мой велосипед.

Я с удивлением посмотрела на нее, намереваясь просто пихнуть ее, покрутить у виска и уехать, как вдруг, взглянув на нее, увидела в ее глазах то, что внезапно и сильно испугало меня больше всего, а именно: по ее глазам было предельно ясно, что она ни за что, ни за что не оставит меня в покое – что она так и будет бежать за мной, вцепившись в велосипед, даже если так и умрет, вцепившись в багажник, потому что она точно знает, что это ее велосипед – она знает это абсолютно точно, потому что знать это – это единственный выход для нее…

– Но это мой велосипед! – сказала я. – Можешь спросить у моих родителей, мой папа только что вынес мне его на улицу!
– Нет, это мой. Отдай.
– Но где же тогда мой?
– Свой ты потеряла, – сказала девочка и бросилась на меня со слезами и криком, пытаясь свалить меня с велосипеда.

Вечером из ее квартиры долго раздавались истошные гневные вопли ее матери, а потом еще более истошные крики девочки – мать била ее резиновыми прыгалками. За то, что она потеряла велосипед…

*
В первом классе, когда нас только еще учили писать буквы, моя подружка по парте, смеясь, рассказала мне какую-то забавную нелепицу, произошедшую с ней. Я вошла в азарт от ее рассказа, но со мной подобных историй не происходило, и тогда я быстро выдумала, что, когда мы учились писать букву «ша», я вместо того, чтобы писать эту букву последовательно по всей строчке, взяла и написала ее в шахматном порядке на двух строчках, за что учительница поставила мне двойку.

Это была полностью придуманная история. Я даже помнила, как мучительно напрягалась, пытаясь придумать хоть что-нибудь, и как обрадовалась, когда придумала наконец такую смешную историю, которой со мной уж никак не могло произойти, ну просто никоим образом, потому что я обожала русский язык и заполнять буквами строчки было для меня чем больше, тем лучше, тогда как шахматный порядок уменьшал количество написанных букв вдвое.

Однако на следующий день, получив от учительницы проверенное домашнее задание, я с ужасом и совершенно для себя неожиданно обнаружила в своей тетради ту самую букву «ша», написанную мной в шахматном порядке, и огромную красную двойку под ней. Это была единственная моя двойка по русскому языку за все мои школьные годы. Многие годы я пыталась понять, что же произошло тогда с моей тетрадью и буквой, и однажды догадалась, что в тот день, придя домой и вспоминая над тетрадкой с домашним заданием, как ловко я нафантазировала про букву, я и впрямь стала выписывать в тетрадке шахматно-буквенный порядок – сама не заметив того! В тот момент мне казалось, что я просто мысленно вспоминаю об этом, тогда как на самом деле я воспроизводила свои воспоминания на бумаге.

*
Еще один случай произошел года два спустя.

Когда мне исполнилось лет девять, я залезла на деревянный фонарный столб, высоко, почти на самый верх. Благо столб этот, установленный на небольшой спортивной площадке, был не слишком высок, поскольку являлся временным. И вот, ухватившись за столб руками и ногами, я вдруг вспомнила детскую книжку про Максимку, про моряков, корабли, про мачты…

Я и сама не заметила, как стала фантазировать, и отправной точкой стали сравнения: столб – мачта, я на столбе – это моряк на мачте. Моряк смотри вдаль и кричит: «Земля! Я вижу землю!» Но вдруг корабль налетает на мель, и моряк, раскинув руки, летит вниз, но он не утонет, нет-нет, потому что умеет плавать, а вокруг прекрасное синее небо и белые облака!.. И я видела, как моряк, бесстрашно падая в воду, летит вдоль синего неба как птица.

Я очень отчетливо видела это синее небо и белые облака… Как вдруг они совершенно внезапно сменились на что-то серое, плотное и крупнозернистое. Я с изумлением вытаращилась на это, не умея понять, как и что случилось, почему произошла такая подмена. И только когда я не смогла вдохнуть воздух, я поняла, что, с головой уйдя в фантазию, я слишком увлеклась и потеряла связь с реальностью, в итоге невольно повторив судьбу привидевшегося мне моряка – отняв от столба руки, я упала, отбила себе живот и грудную клетку.

*
Я понимаю, что своими детскими воспоминаниями запросто навлекаю на себя злорадное сопоставление себя с Татьяной. Скажу одно: я-то давала себе в произошедшем отчет, а Татьяна даже и не в состоянии была этого сделать.
Поэтому вернемся к Татьяне.

***
Спустя полгода после всего лишь второй встречи с Онегиным, когда он прочитал ей отповедь, способную отрезвить кого угодно, но только не Татьяну (а в первую встречу, напомню в миллионный раз, Онегин и вовсе не вызвал в ней никаких чувств, придуманных позже вследствие сплетен о свадьбе) – итак, спустя полгода, по-прежнему занятых исключительно бездельем и чтением романов, страсть Татьяны – вместо того чтобы давно и тихо угаснуть – разгорается с нечеловеческой силой:

…пуще страстью безотрадной
Татьяна бедная горит;
Ее постели сон бежит;
Здоровье, жизни цвет и сладость,
Улыбка, девственный покой,
Пропало все, что звук пустой,

Странно читать, что у Татьяны помимо исчезнувшего сна и покоя, пропала еще и улыбка – Пушкин же сам утверждал, что Татьяна «всегда печальна, молчалива, как лань лесная боязлива». Конечно, это вовсе не означает, что она вообще не умела улыбаться, но все-таки говорить так, как будто улыбка присутствовала в жизни Татьяны как некая постоянная величина, после утверждения «всегда печальна» нельзя.

Ведь если она и без того всегда была печальна, если и без того улыбка была редким гостем на ее вечно бледном лице, то как вообще можно было расценить пропажу улыбки как некий существенный фактор?

Далее следует еще одна подобная улыбке авторская странность, даже две:

Увы, Татьяна увядает,
Бледнеет, гаснет и молчит!
Ничто ее не занимает,
Ее души не шевелит.

То, что Татьяна увядает, гаснет и бледнеет, лично для меня и до встречи с Онегиным не было новостью – она всегда была такой вот унылой девицей, всегда бледной и всегда молчаливой. Не удивил меня и тот факт, что «ничто ее не занимает» – а когда это ее занимало хоть что-то? Да вообще никогда.

Но тогда к чему это трагическое перечисление давно уже привычного нам отсутствия у нее занятий и улыбки и не менее привычное присутствие бледности и молчания?

Автор нас ничем не удивил.

15. ЛЕНСКИЙ – ПРЕДАТЕЛЬ?

Эти очередные полгода, прошедшие после второй встречи с Татьяной на аллее, Онегин провел в привычном одиночестве, не считая визитов Ленского. Прямого указания на их встречи за этот период нет, но автор неоднократно называл их друзьями, и между ними пока еще не возникло проблемы, способной нарушить периодичность их общения.
Однако очень скоро они будут стреляться – и причиной послужит откровенное и внезапное ухаживание Онегина за Ольгой, ставшей к тому времени невестой Ленского.

Это внезапное ухаживание за невестой друга почти всеми критиками расценивается как обычное проявление испорченной натуры Онегина, который ухаживает за Ольгой якобы от скуки, развлечения ради, поскольку, дескать, если он и решил за что-то отомстить другу, так это за то, что тот притащил его на скучный бал. По другой версии, Онегин впал в раздражение оттого, что Татьяна все еще влюблена в него – и решил отомстить Ленскому якобы за то, что тот вынудил его провести время рядом с этой раздражающей его своей никому не нужной любовью девицей.

Но действительно ли Онегин мстил Ленскому за то, что тот притащил его на бал, заранее зная, что Онегину будет там скучно? Конечно, нет. Жестоко мстить только за то, что ты сам согласился поехать, – такая жестокая месть по такой мелкой причине уж слишком мелко выглядит, а мелочность абсолютно несвойственна Онегину. Но тогда, может быть, он и впрямь мстил другу только за то, что неуемная любовь Татьяны раздражает его? Тоже нет. Ленский-то тут причем?

И все-таки месть была. И именно Ленскому. И причина для такой суровой мести должна была быть очень серьезной. Но тогда что же явилось такой причиной? Давайте внимательно посмотрим на диалог, предшествующий балу.

*
Итак, зима. К Онегину приехал Ленский. Они пьют вино и неспешно беседуют о пустяках. Среди прочего Онегин спрашивает:

«Ну, что соседки? Что Татьяна?
Что Ольга резвая твоя?»

Онегин впервые за полгода спрашивает Ленского о Татьяне – об этом говорит тот факт, что Ленский в ответ рассказывает ему о том, как похорошела Ольга. Такая фраза уместна только в контексте длительного временного промежутка.

А что вообще могло явиться поводом к таким вопросам? Скорее всего, Ленский, придя к Онегину, сам упомянул о том, что он только что от Лариных (у них влюбленный поэт бывает почти каждый день, если вообще не каждый). Это свежая тема, но время идет – вот уж и отобедать успели, вот уж и огонь в камине потух, вот уж и вечер совсем наступил, – время идет, и они обо всем уже успели посплетничать, говорить больше не о чем, скучно, вот Онегин, расслабившись от вина, и задал ему вопросы о Лариных. Больше-то не о чем стало поболтать.

Как же должен был бы повести себя восторженный влюбленный поэт при первых же звуках упоминания о своей любимой? Правильно – как и всегда до этого, то есть немедленно и с пылкостью броситься говорить о ней. Однако на этот раз Ленский при упоминании об Ольге почему-то не впадает в привычный словесный экстаз, а напротив, впадает в… паузу.

И автор эту странную паузу Ленского очень хорошо дает нам почувствовать: сначала Пушкин заставляет его попросить еще вина… потом Онегин берет бутылку, вино неторопливо льется Ленскому в стакан… Ленский выжидает… потом останавливает Онегина («довольно, милый»)… потом заговаривает о Лариных в целом – о том, что вся семья здорова и велели кланяться… и только потом наконец-то восторгается Ольгой. Но при этом на удивление коротко:

— Налей еще мне полстакана...
Довольно, милый... Вся семья
Здорова; кланяться велели.
Ах, милый, как похорошели
У Ольги плечи, что за грудь!
Что за душа!...

Поведение для Ленского весьма нетипично. А поскольку Онегин наблюдателен и не глуп, то, разумеется, странное поведение Ленского прекрасно замечает и… настораживается. А Ленский меж тем продолжает – причем сразу же после Ольгиных прелестей и, заметим, без всякой связи с ними:

Когда-нибудь
Заедем к ним; ты их обяжешь;
А то, мой друг, суди ты сам:
Два раза заглянул, а там
Уж к ним и носу не покажешь.
Да вот... какой же я болван!
Ты к ним на той неделе зван.

Внимательно перечитаем сказанное Ленским и поразмыслим над сказанным. Вспомним: перед тем как поехать к Онегину, он был у Лариных. Пусть даже день или два назад, это сейчас неважно. Там он узнал, что по случаю именин Татьяны семейство устраивает бал, и получил приглашение прийти. Точно такое же приглашение старушка Ларина и Ольга поручили ему передать и Онегину – и это само по себе уже чрезвычайное событие, о котором трудно забыть: Онегина никогда ни к кому ни на какие балы не зовут, а тут позвали!

Выйдя он Лариных или спустя день-два, Ленский едет к Онегину, сидит с ним до самого вечера, наверняка в душе периодически вспоминая об Ольге – а стало быть, и о Лариных – а стало быть, и об их удивительном приглашении Онегину. Однако за весь вечер почему-то так ни разу и не находит нужным это приглашение озвучить. Что это – обычная рассеянность поэта?

А вот и еще одна, весьма говорящая деталь. После того как Ленский перечислил достоинства Ольги, он вдруг без всякой связи с этими достоинствами сообщает Онегину, что когда-нибудь они оба непременно заедут к Лариным – вот тут-то бы ему наконец и сказать Онегину, что тот позван к ним! Само же просится с языка.

Однако Ленский и теперь не вспоминает – хотя сам завел разговор о том, что к Лариным надо бы как-нибудь съездить, но даже и теперь не вспоминает то, что так удивительно кстати – что Онегин зван к ним.

Ленский не вспоминает, а вместо этого начинает читать Онегину целую лекцию, почему они обязательно, непременно должны к Лариным заехать, чуть ли не внушая Онегину эту мысль, чуть ли не увещевая, чуть ли не вбивая ему это в голову, настойчиво и длинно.

И только потом – только потом! – вдруг как бы хлопает себя по лбу, как бы случайно вспомнив то, что уже сто раз должен был бы вспомнить, пока мусолил точно такую же тему – тему визита к Лариным: какой же я болван, ой, да тебя ведь к ним звали!

Разумеется, такую непонятную «забывчивость» Онегин отмечает. Однако вида не подает. «Я?» – удивляет он. И получает от Ленского еще одну солидную порцию внушений:

— Да, Татьяны именины
В субботу. Оленька и мать
Велели звать, и нет причины
Тебе на зов не приезжать.

Ленский так усиленно чуть ли не требует от Онегина, чтобы тот принял предложение, что у Онегина запросто могла мелькнуть мысль, что Ленский неспроста так усердствует, что тут какой-то тайный умысел в отношении него со стороны Лариных, и нет сомнений, что его друг Ленский – его единственный друг! – принимает в этом умысле самое непосредственное участие, он соучастник сговора, и стало быть, он предал Онегина…

Ленский – предатель? Не слишком искушенный в предательстве, не лишком умелый, но – предатель?!

Очень, очень похоже, что влюбленный Ленский торопится угодить Ольге, исполнить ее приказ или настоятельную просьбу – во что бы то ни стало привезти Онегина в день именин Татьяны.

Вот какое ужасное подозрение родилось у Онегина в душе.

Ну а что если Онегин все-таки ошибается насчет Ленского? Но как это узнать? Только явившись к Лариным. Ну что ж. Онегин согласен. Напоследок он – как бы в раздумьях как бы об истинной причине своего нежелания ехать к Лариным (дескать, к Лариным-то я хорошо отношусь, но ведь у них будут гости, которых я терпеть не могу) – задает другу последний вопрос:

– Но куча будет там народу и всякого такого сброду...

На что Ленский, действительно помня о неприязни Онегина к этой «куче народа» (к этому «сброду», как он называет соседей), торопится убедить Онегина, что никаких гостей не будет вовсе:

– И, никого, уверен я! Кто будет там? своя семья.

После чего от него следует еще одна настоятельная просьба все о том же: «Поедем, сделай одолженье!»

16. СОН ТАТЬЯНЫ

Итак, до бала остаются считанные дни. Настают святки. И Татьяна, уж конечно получившая от Ольги пересказ подробного доклада Ленского, давно уже в курсе, что Онегин на балу будет. Не оставив идеи онегинского жениховства, Татьяна взахлеб гадает. Одно из гаданий должно предсказать имя жениха – для этого надо выйти ночью из дома и спросить у первого проходящего мужчины, как его зовут (это и будет именем суженого). Что Татьяна и делает – выходит ночью из дома и, дождавшись прохожего, «к нему на цыпочках летит», обратившись к нему самым нежным образом («И голосок ее звучит нежней свирельного напева») – еще бы! ведь Татьяна уверена, что этого прохожего непременно зовут Евгений. Но, увы, желаемого результата опять не вышло:

«Как ваше имя?» Смотрит он
И отвечает: – Агафон.

Но Татьяна на этом не останавливается – теперь она ждет, когда жених явится ей во сне в очередную святочную ночь, для чего кладет под подушку зеркало. «И снится чудный сон Татьяне»…

И тут не обошлось без таких сексуальных фантазий, о которых в приличном обществе лучше никому не рассказывать.
Ей снится, что ее догоняет медведь – и чувствуя от медведя сексуальную подоплеку, она «даже трепетной рукой одежды край поднять стыдится», чтобы было быстрей и легче бежать от медведя. То есть вместо того, чтобы плюнуть на все и спасать свою жизнь, она стыдится показать медведю ножку. Такая стыдливость – да еще в момент, казалось бы, чрезвычайного испуга – возможна только в одном случае: когда к испугу примешивается изрядная доля сексуального интереса к преследующему объекту – какому-то огромному, сильному самцу.
Медведь (огромный самец) настигает ее – вернее, она позволяет ему себя настигнуть: «Она бежит, он все вослед, и сил уже бежать ей нет». Она падает, медведь подхватывает ее – и в его объятьях она «бесчувственно-покорна, не шевельнется, не дохнет» – то есть делайте с ней что хотите. Известный прием, когда собственное желание выдается за чужое насилие над якобы случайно беззащитной жертвой.
Однако медведь ничего такого себе так и не позволяет. А вместо этого приносит ее на порог шалаша, к своему «куму». Татьяна слышит шум – «как на больших похоронах» (это зарубка к будущей дуэли) и видит чудовищ – нечистую силу, которая ее сильно пугает. Но как только среди этой нечисти она усмотрела Онегина, который представлен там хозяином, то есть буквально дьяволом, то вместо того, чтобы прийти в еще больший ужас, Татьяна стала успокаиваться. Встреча с дьяволом подействовала на нее настолько благоприятно, что в ней даже пробудилось любопытство:

Он там хозяин, это ясно:
И Тане уж не так ужасно,
И, любопытная, теперь
Немного растворила дверь...

Сатана замечает на пороге Татьяну. И вот, как только он собрался идти к ней, она снова – как и в момент встречи на аллее! – усматривает в нем грозность вида, а именно: блистание очей и громыхание во время вставания (грозным он ей тоже явится, но чуть позже).

Онегин, взорами сверкая,
Из-за стола, гремя, встает;
Все встали: он к дверям идет.

Тут с ней опять приключается метаморфоза, совсем как и в случае с медведем, когда она вроде и напугана, а вроде и ножку боится обнажить, чтобы медведь интима не увидел. Так и здесь – вроде и хочет бежать, а нельзя, не может:

И страшно ей; и торопливо
Татьяна силится бежать:
Нельзя никак; нетерпеливо
Метаясь, хочет закричать:
Не может…

Тут выясняется, что изнасиловать Татьяну хотят абсолютно все присутствующие – все показывают на нее кто чем может (хвостами, клыками, рогами, усами и т.д.) «и все кричат: мое! мое!»
Но, понятное дело, добыча достается хозяину: «Мое! — сказал Евгений грозно». Но только он успел как следует уложить ее на скамью – причем на «шаткую скамью», отмечает во сне Татьяна, обеспокоенная неустойчивостью скамьи, – так вот только он ее уложил и стал клонить ей голову на плечо, «вдруг Ольга входит, за нею Ленский». Рассвирепевший от неудовлетворенного либидо, Онегин впадает в ярость:

Онегин руку замахнул,
И дико он очами бродит,
И незваных гостей бранит;
Татьяна чуть жива лежит.

После чего Онегин «хватает длинный нож» и убивает Ленского. И всем нам становится понятно, что этот длинный нож и убийство в Татьянином сне выведены автором как предсказание гибели Ленского.

*
Татьяну ее сон чрезвычайно встревожил («ее тревожит сновиденье»). В поисках его отгадки она все утро просидела – вернее, пролежала в постели над сонником, но так ничего и не поняла. Возможно, ей могла бы хоть что-то подсказать Ольга, однако на ее вопрос («Ну, говорит, скажи ж ты мне, кого ты видела во сне?») Татьяна не посчитала нужным ответить. Или не посчитала нужным даже заметить обращенный к ней вопрос сестры. Или, что еще вероятней, оказалась попросту неспособной соединить в своем уме два простых действия – воспринять чей-то обращенный к ней голос в тот момент, когда она перелистывала сонник:

Дверь отворилась. Ольга к ней,
Авроры северной алей
И легче ласточки, влетает;
«Ну, говорит, скажи ж ты мне,
Кого ты видела во сне?»
Но та, сестры не замечая,
В постеле с книгою лежит,
За листом лист перебирая,
И ничего не говорит.

Вот такая вот картина маслом. Татьяна лежит перелистывает, к ней в комнату «легче ласточки» влетает Ольга, в нетерпеливом любопытстве задает животрепещущий вопрос, а Татьяна как перелистывала, так и лежит.

При этом, думается мне, Ольга наверняка еще и повторила свой вопрос на тот случай, если Татьяна не расслышала. Лично я бы повторила на всякий случай. Вполне же обычная вроде бы ситуация: кто-то не расслышал – кто-то повторил. Так что Ольга вполне могла повторить свой вопрос.

Но, похоже, если она и повторила, то и после этого никакого ответа от Татьяны не последовало. Иначе мы, читатели, об этом непременно бы узнали. Но нам в результате сказано только одно – что Татьяна «в постеле с книгою лежит <…> и ничего не говорит». Показательно, что такое странное поведение Татьяны нисколько Ольгу не удивляет…

В итоге, так и не сумев выяснить в соннике, что же мог означать ее сон, Татьяна так и не удосужилась рассказать о нем хотя бы той же Ольге. А жаль. Возможно, Ольга обеспокоилась бы таким сном и пересказала бы его Ленскому – глядишь, и дуэль бы не состоялась.


17. ПРЕДАТЕЛЬСТВО ЛЕНСКОГО

Но вот и бал подоспел – «веселый праздник именин» и, видимо, по совместительству, день рождения Татьяны. И уже с утра к Лариным съезжаются гости.
Народу понаехало тьма. Ну, и конечно, Татьяна вся в ожидании только одного человека – Онегина, которого Ленский обещал обязательно привести. Но время идет, а их все нет. Вот уж и кушать подано. Разговоры умолкают, все чинно жуют, время идет. Вот уже за столом поднимается привычный праздничный гвалт – «никто не слушает, кричат, смеются, спорят и пищат». Онегина все нет.

А между тем если бы Татьяна могла позволить себе сейчас стоять у окна, то она, вырисовывая на стекле «заветный вензель О да Е», непременно увидела бы, как Онегин с Ленским только что въехали во двор. А двор-то – батюшки мои! Двор-то сплошь «в возках, в кибитках, в бричках и в санях».

Можно представить себе удивление Онегина, которому Ленский обещал, что никаких гостей не будет вовсе, что будут только свои. Помните, на раздумчивое замечание Онегина: «Но куча будет там народу и всякого такого сброду» – Ленский горячо его уверял: «И никого, уверен я! Кто будет там? своя семья». Выходит, Ленский заведомо лгал?

Да, Ленский действительно лгал – он знал, что гости будут, и много гостей. Но как Онегин-то мог так наивно поверить, что гостей действительно не будет – разве бывает бал без гостей?
Но дело в том, что про бал – про то, что будет именно бал, а не просто домашние посиделки, – Ленский своему другу вообще не сказал ни слова! И даже нарочно постарался уверить Онегина, что речь идет о скромном семейном обеде в кругу «своей семьи».

Подумать только, какая ложь – и при этом такие настойчивые уговоры! Ну что ж, наверняка в холодной ярости думает Онегин, теперь все ясно. Они явно рассчитывали, что Онегину будет просто неудобно не произнести в честь именинницы тост и не пригласить именинницу на танец. А учитывая, что сплетни об их возможной свадьбе уже некогда гуляли по всей округе, то обычное вежливое поведение Онегина на балу даст пищу новым сплетням, будет расценено как аванс, и тогда ему уже будет трудно отвертеться от женитьбы без ущерба своей репутации.

Что ж, обычнейшая история по заманиванию в жениховские сети доверчивых дурачков (кстати, именно так и вынужден был жениться на Анне Облонской бедняга Алексей Александрович Каренин).

Надо же, а он еще как дурак сжалился над этой семьей, не захотел губить их репутацию преданием гласности бесстыдного письма Татьяны – и вот благодарность.

И друг в этакой подлости – участвовал!..

*
А кто же мог придумать такой план? И как вообще в семействе Лариных могла зародиться мысль о каком бы то ни было плане? Вспомним: с Ленским говорили «Оленька и мать». При этом Татьяна о своем отношении к Онегину никому не рассказывала – даже Ольге, хотя та и была ей «наперсницей» («наперсница родная»).

Но этой страсти и случайно
Еще никто не открывал.
Онегин обо всем молчал;
Татьяна изнывала тайно.

Вряд ли и Ольга придумала план по заманиванию Онегина в супружеские сети. Ольга по натуре своей слишком незамысловата, чтобы строить какие бы то ни было планы и плести интриги.
А вот матери – той самой «милой старушке» – не нужно было долго соображать, чтобы придумать этот план. Старушка была не такой уж простой, как показалось Онегину. Молодость ее прошла в светском окружении; а начитавшись все тех же романов, она то и дело приписывала себе буйство страстей («бывало, писывала кровью она в альбомы нежных дев») и даже успела насладиться такой же книжной, воображаемой любовью к гвардии сержанту (неудивительно, что Татьяна в точности стремится к повторению родительской матрицы). А кроме того, она успела досыта накататься по балам и досыта же наслушаться сплетен про такие вот планы по коварной ловле женихов.

Знала ли Татьяна, что Онегин приедет? Наверняка. Ведь он получил приглашение от Ольги и матери, а уж Ольга точно знала от Ленского, что Онегин приехать согласился. И вряд ли она держала эту новость в секрете от Татьяны – вряд ли Ольга, девушка уж совсем недалекого ума, вообще умела хранить секреты больше пяти минут.

Однако мать, скорее всего, не посвятила дочерей в свои далеко идущие планы. Но снимает ли это обвинение с Ленского? Нисколько. Мать просит его уговорить Онегина приехать на бал, при этом не говорить ему ни слова про то, что это будет именно бал.
С чего такой подозрительный сюрприз по отношению к человеку, который за целых полгода ни разу не вспомнил о Лариных?! Хорошо ли участвовать в таких секретах, порядочно ли это по отношению к другу?
Ленский мог бы усомниться.
Однако он не отказывается от сомнительного поручения – ведь его просит его любимая Оленька!

18. ОНЕГИН НА БАЛУ У ЛАРИНЫХ

И вот Онегин и Ленский входят. Старушка Ларина при виде их с явным облегчением вскрикивает: «Ах, творец! — Кричит хозяйка: — наконец!» Все гости начинают тесниться, чтобы дать вновь вошедшим место за столом, и по странному стечению обстоятельств место это «случайно» оказывается как раз напротив Татьяны («зовут, сажают двух друзей. Сажают прямо против Тани»).

Пока оба друга пытаются сказать ей слова приветствия, она сидит вся бледная – «утренней луны бледней», при этом в ней «страстный жар», от которого ей душно и дурно («ей душно, дурно»), вдобавок она вся трепещет («трепетней гонимой лани»), а в глазах у нее по обыкновению стоят слезы – «слезы из очей хотят уж капать». И вообще от такого состояния «она приветствий двух друзей не слышит», поскольку «уж готова бедняжка в обморок упасть».

Тем не менее «воля и рассудка власть», что удивительно, «превозмогли» – что что-то едва слышно пробормотав («она два слова сквозь зубы молвила тишком»), она решила-таки на этот раз не вскакивать и ни в какие сады и аллеи не бежать («и усидела за столом»). Но, в общем, и без этого поведение у нее самое скандальное, особенно учитывая склонность соседей к любопытству и сплетням:

Конечно, не один Евгений
Смятенье Тани видеть мог…

Как ни странно, но похоже, что Онегин, «девы томной заметя трепетный порыв», самим этим порывом нисколько не оскорбляется, разве что фактом его проявления. Да, собственно, это и не странно – во-первых, душевное нездоровье очень часто способно на самый убедительный артистизм, так как душевно нездоровые люди сами верят в свои больные фантазии. (Поверила же Татьяна, что написанное ею письмо есть плод ее собственных мозговых усилий, и даже не заметила, что оно все сплошь состоит из заимствований – из тех самых романических посланий, которые она уже столько раз перечитывала, что даже выучила наизусть.) А во-вторых, Онегин по природе своей жалостлив, и это уже лишает его объективности. Даже в случае с письмом – он две минуты разглядывал Татьяну, пытаясь понять, что же на самом деле подвигло ее на такое безрассудство, но природная мягкость и умение жалеть других (хотя и не всех, а лишь тех, кто, по его мнению, заслуживал его жалости) заставили-таки его поверить, что Татьяна действительно в него влюблена: жалость и собственный здравый смысл наверняка подсказывали ему, что пойти на такое чудовищно безрассудное письмо, как это сделала Татьяна, могла только по-настоящему влюбленная девушка. Онегину и в голову не приходит, что совершать безрассудные поступки, не думая о последствиях, могут еще и психически нездоровые люди, и что некоторые психические заболевания вот так за две короткие встречи не определишь, а то и годами не определишь, а еще долго по доброте душевной будешь списывать проявления болезни на глупость, оригинальность, наивность, и на что только не будешь их списывая!

Впрочем, если бы он и догадался о душевном нездоровье Татьяны, то пожалел бы ее тем более.

Тем не менее сейчас, на балу, такая слишком откровенная реакция Татьяны вызывает в Онегине сильную досаду – «но девы томной заметя трепетный порыв, с досады взоры опустив, надулся он». Онегин и так был в ярости из-за предательства Ленского – «попав на пир огромный, уж был сердит», а тут еще это демонстративное усаживание и трепетный порыв девы томной! Его ведь и так обманом сюда завлекли, ни слова не сказав про бал, что само по себе весьма подозрительно, а тут еще Татьяна со своим трепетаньем! И все это подстроил Ленский…

… И, негодуя,
Поклялся Ленского взбесить
И уж порядком отомстить.


19. МЕСТЬ

Праздник продолжается. Татьяна сидит напротив Онегина – естественно, «чуть жива» от романтических чувств. Онегин же до глубины души оскорблен предательством друга и думает о мести. Когда подошел его черед произносить поздравление, он уже знал, как именно он будет мстить предавшему его другу.

Однако, повторюсь, Онегин жалостлив, а потому хорошо представлял себе, каким болезненным будет для Татьяны его дальнейшее – и скорое! – поведение. А потому, хотя «девы томный вид, ее смущение, усталость в его душе родили жалость», он, уже готовый к мести и испытывающий при этом некоторое чувство жалости и даже вины перед Татьяной за то, что к ее любовным страданиям (в искренность которых он верил) он вот-вот добавит мучительную ревность, он всего лишь попытался подсластить для Татьяны эту пилюлю – и, молча поклонившись ей, в качестве компенсации за ту, как он думал, рану, которую ей сейчас нанесет – посмотрел на нее с нежностью:

Он молча поклонился ей,
Но как-то взор его очей
Был чудно нежен.

Ну и, разумеется, этот взгляд был немедленно принят Татьяной за чистую монету. И она даже не засомневалась, почему это вдруг Онегин – который абсолютно не впечатлился ею за две прошлые встречи, который напрочь не вспоминал о ней целых полгода, которого пришлось обманом заманивать на бал, – почему этот человек, который, конечно, уже понял, что его неспроста затащили сюда обманом, который мог жестоко оскорбиться такими кознями, – почему этот человек вдруг посмотрел на нее с нежностью…

Впрочем, критики этого тоже не поняли, да и не старались особо, а попросту и без единого мозгового усилия свалили такое поведение Онегина на столь привычное критическому уму донжуанство, развратность и прочие, как говорится, недостатки.

*
Объявляют танцы. Татьяна наверняка уверена, что уж теперь-то, после этого нежного взгляда (который был всего лишь проявлением жалости) Онегин пригласит ее на танец! Однако все опять происходит совсем не так, как ждет Татьяна:

К минуте мщенья приближаясь,
Онегин, втайне усмехаясь,
Подходит к Ольге.

На глазах у всех он демонстративно ухаживает за невестой Ленского, а потом танцует с ней весь вечер. Мало того! Когда к нему уже нарочно подводят двух сестер – как бы напоминая Онегину про Татьяну, он уже и в присутствии Татьяны делает окончательно скандальный жест – снова выбирает Ольгу. Да еще и жмет ей руку – опять-таки на глазах у всех и к полному Ольгиному удовольствию. И это за две недели до ее свадьбы! Да еще и записывается на все танцы с ней, так что жениху не достается ничего, о чем Ольга и сообщает Ленскому с невинностью круглой дуры.

Все в изумленье. Ленский сам
Не верит собственным глазам.

Взбешенный Ленский бросается прочь. Дуэль, дуэль!..

*
Заметив отсутствие Ленского, Онегину тут же стало незачем кокетничать с Ольгой. К нему вернулась скука. Но вот бал окончен, гостей устраивают на ночевку – и только один Онегин «уехал спать домой». И, похоже, хозяева не удерживают его.

В доме Лариных «все объяты сном». И только одна «Татьяна бедная не спит» – все пытается понять тот единственный нежный взгляд Онегина и его поведение с Ольгой. Но как ни старается, а понять, ясное дело, не в силах. В итоге ее тревожит «ревнивая тоска», а в голове появляется очередное книжное выражение, даже два:

«Погибну, — Таня говорит, —
Но гибель от него любезна.
Я не ропщу: зачем роптать?
Не может он мне счастья дать».


20. ДУЭЛЬ

Утром к Онегину приходит некто Зарецкий и вручает вызов на дуэль. Онегин вызов принимает. Сам же в глубине души уже раскаивается в том, что так жестоко проучил Ленского, уже жалеет его, и даже потихоньку оправдывает в своих глазах, и даже укоряет себя – ведь, дескать, прежде чем жаждать мести и «щетиниться, как зверь», он мог бы поговорить с Ленским, высказать ему свою обиду, свои чувства. Но теперь уж поздно об этом думать. Теперь даже и помириться невозможно – Зарецкий запросто выставит его как труса и подлеца, начнется «шепот, хохотня глупцов…»

Дуэль состоялась. Онегин выстрелил раньше… Ленский был убит.

Убит!.. Сим страшным восклицаньем
Сражен, Онегин с содроганьем
Отходит и людей зовет.

Смерть друга – смерть от его руки, и нелепая смерть – поразила Онегина, сразила его. Вскоре после дуэли он – «в тоске сердечных угрызений» из-за убийства Ленского – навсегда уезжает из деревни, в Петербург. Однако он еще долго будет помнить, как, стиснув пистолет, смотрел на убитого друга, и как сказал, стоя над его трупом: «Ну, что ж? убит»…

*
Несколько слов не совсем в тему – вот об этом четверостишии:

В тоске сердечных угрызений,
Рукою стиснув пистолет,
Глядит на Ленского Евгений.
«Ну, что ж? убит», — решил сосед.

Удивляет вторая строка: «рукою стиснув пистолет». Собственно, чем еще можно его стиснуть, как не рукой?

21. МОГИЛА ЛЕНСКОГО

Зима прошла. Прошла и весна. Наступило лето. За это время Татьяна и Ольга периодически наведывались на могилу Ленского, причем ходили как-то странно – почему-то именно «в поздние досуги», «при луне»:

Бывало, в поздние досуги
Сюда ходили две подруги,
И на могиле при луне,
Обнявшись, плакали оне.

И если в полтора оставшихся от дуэли зимних месяца темнело намного раньше, чем даже в марте, и значит, они могли бывать на кладбище при луне хотя бы в шесть или восемь часов вечера, то весной, не говоря уж про лето, луна появляется намного позже – стало быть, начиная как минимум с марта они уже забыли про Ленского. О том же упоминает и Пушкин:

Но ныне... памятник унылый
Забыт. К нему привычный след
Заглох. Венка на ветви нет;

Из текста понятно, что по тропинке к могиле перестали ходить намного раньше июня – к лету след уже окончательно заглох. Да и, в конце концов, не по ночам же они ходили на кладбище! Вряд ли Татьяна решилась бы на такое – без страха бродить ночами по кладбищу среди могил. Вот и получается, что на могилу они ходили только зимой. Недолго ходили. А потом и вовсе перестали ходить.

Почему же перестали? Потому что у Ольги объявился новый жених, улан, и ей стало не до мертвого Ленского. И как только Ольга перестала ходить на могилу, так тут же перестала ходить туда и Татьяна, не хуже Ольги забыв, как она еще недавно лила над этой могилой слезы.

Из этого ясно, что все эти слезы на могиле не стоили Татьяне ни гроша, разве что ей было в удовольствие лишний раз пострадать. Но вот Ольга забыла про Ленского – и страдания Татьяны тут же исчезли как по волшебству.

А ведь лила слезы! А ведь Пушкин говорит, что Ленский был Татьяне буквально как брат! А ведь у нее такая глубокая натура и тонкость чувств, по беспочвенным уверениям критиков!

Цирк, да и только.

Если бы смерть Ленского действительно была для Татьяны потрясением, горем, то скорая забывчивость сестры не оказалась бы для нее примером – она бы так и продолжала ходить на кладбище и ухаживать за могилой своего названого брата. Но, похоже, смерть Ленского явилась для нее всего лишь очередным и удобным предлогом всласть потешить себя слезами.

Ведь Татьяна с детства любит порыдать.

22. КАБИНЕТ ОНЕГИНА

Летом сыграли Ольгину свадьбу, и вместе с уланом она навсегда уехала из дома, в полк. Провожая младшую дочку, старушка Ларина плакала и, «казалось, чуть жива была». Татьяна, вопреки своей привычке, не плакала, но зато вполне обычный отъезд счастливой Ольги немедленно проявил в ней другую, не менее экзальтированную привычку – и «смертной бледностью покрылось ее печальное лицо».
Хм.
Не слишком ли мелкий повод для прямо-таки «смертной» бледности?

Итак, Онегин уехал, Ольга тоже. Татьяна осталась совсем одна – «и вот одна, одна Татьяна!» И никаких развлечений. Даже и на кладбище теперь не с кем сходить. Да она уж давно и забыла про кладбище. В общем, заняться ей стало совсем нечем – «как тень она без цели бродит». Безделье становится невыносимым.

А что могло бы ее спасти от безделья, то есть развлечь? Интересов у нее никаких как не было, так и нет. Работать она тоже не любит. Ее мать, столь похожая на нее в молодости, и то проявляет к работе усердие – «она езжала по работам, солила на зиму грибы, вела расходы». Но Татьяна ни о какой работе даже и речи не заводит.

Как мы помним, любимое занятие Татьяны – печально и молча сидеть у окна. Позже добавилось развлечение поплакать на кладбище. Но с отъездом Ольги и Онегина скука Татьяны стала чудовищной. Целыми днями она (впрочем, как всегда) печальна, слезы то и дело наворачиваются ей на глаза – «и сердце рвется пополам».

Естественно, маясь от скуки и безделья, в ней с новой силой разгорается страсть к уехавшему Онегину (хотя, казалось бы, куда уж больше-то), которого она видела три раза в жизни и то бог весть когда, чуть ли не снова полгода тому назад:

И в одиночестве жестоком
Сильнее страсть ее горит,
И об Онегине далеком
Ей сердце громче говорит.

Тут она вспоминает, что «должна в нем ненавидеть убийцу брата своего», но, как бы оправдывает себя Татьяна в авторской ремарке, «уж его никто не помнит», да и вообще «на что грустить?»

Целыми днями она гуляет допоздна по полям и мечтает. В общем, обычное занятие Татьяны – мечтать. И вот как-то вечером, а было уже поздно, когда она бродила вот эдак в мечтах по полю («луны при свете серебристом»), она случайно видит с холма дом Онегина:

Она глядит — и сердце в ней
Забилось чаще и сильней.

И она решает пойти в этот дом. Немножко посомневавшись («его здесь нет. Меня не знают...»), то есть все-таки ненадолго осознав, что в отсутствие хозяев в дом могут не пустить, Татьяна мгновенно забывает про неокрепший голос разума и, сойдя с холма, входит во двор.

А между тем, повторю на всякий случай, дом чужой. И ее туда никто не звал. И вряд ли кому-нибудь понравилось бы, что кто-то без спросу, да еще поздним вечером, да еще и в отсутствие хозяина ходит по его дому и бесцеремонно разглядывает его вещи. Такое поведение, мягко говоря, неэтично, неприлично и глубоко неприятно.

Но Татьяне на это наплевать. О том, что своего возлюбленного неплохо было бы еще и уважать, и не вторгаться в его дом и в его кабинет, и не трогать его вещи без его разрешения, – о такой простой этической норме Татьяна и не думает. Ею движет жадность недоразвитого существа к желанной игрушке. Это во-первых.

Во-вторых, этот дом принадлежит молодому человеку. И молодой девушке ходить в такой дом, да еще в отсутствие хозяина – это слишком рискованный шаг, такой же опрометчивый и вопиюще безответственный, как и любовное письмо, о котором ее предупреждал Онегин, приняв душевное нездоровье Татьяны за неопытность – «не всякий вас, как я, поймет; к беде неопытность ведет».

Хотя какая же тут неопытность? О том, что юной девушке не только стыдно, но и крайне опасно сочинять подобные письма, из-за которых о ней могут пойти нехорошие сплетни и навсегда лишить ее возможности выйти замуж за приличного человека, – об этом юные девушки знали с пеленок. Девичья репутация в те времена составляла из себя важный и обязательный предмет. Но Татьяна эту простую реальность не в силах осознать, ее мозги атакованы вымыслом. Именно вымысел – яркий и абсолютно безопасный в книгах – и идентифицируется ее мозгом как реальность.

И если писем она больше никаких и никому сроду не напишет – лекция Онегина наложила-таки на эту фантазию запрет, – то про то, что в дом к молодому человеку ходить так же опасно, потому что могут случайно увидеть, и тогда с репутацией (а стало быть, и с желанным замужеством) будет покончено навсегда, – вот про это ей Онегин, увы, ничего не сказал, а сама она сообразить такую простую вещь снова не может, поскольку все поступки и все ключевые фразы Татьяны продиктованы ей всплывшей по случаю в мозгах какой-нибудь книжной схемой, а не реальной необходимостью.

Еще можно подумать, что Татьяна поддалась соблазну, надеясь на то, что в сгустившейся темноте никакой случайный знакомый не сможет ее узнать. Однако это не так. Потому что буквально через день она снова явится в дом к Онегину, но уже утром, теперь уже и вовсе не думая о том, что ее кто-нибудь застукает за этим неприличным занятием, а такое запросто могло случиться, ведь утро – самое горячее время для деревенских жителей.

Хотя первым ее решением был относительно вменяемый вариант – всего лишь полюбоваться домом и уйти («Взгляну на дом, на этот сад»), но, как это часто с ней случается, голос слабеющего разума быстро умолк в ней, и она снова оказалась в плену бессознательного – без раздумий получить что хочется. А там трава не расти.

Поэтому как только она зашла во двор, так тут же и забыла, что собиралась на дом только взглянуть.

К ней сбежались дети дворни, и вот у этих детей (!) она и спрашивает: «Увидеть барской дом нельзя ли?» Понятное дело, почему бы детям и не разрешить неизвестной барышне побродить по дому в отсутствие хозяев? И добрые дети – ни о чем незнакомую девушку не спрашивая – сразу же побежали к некой Анисье за ключами.
И, видимо, этой Анисье от скуки давно хотелось удавиться, поэтому она очень обрадовалась, что какая-то неизвестная барышня хочет проникнуть в дом, не имея на то никакого хозяйского разрешения. Поэтому Анисья тут же открыла дом и, даже не поинтересовавшись, с чего это, собственно, девушке приспичило осмотреть чужую недвижимость и кто она, собственно, такая, пригласила девушку войти.

В общем, бдительность проявили только собаки («к ней, лая, кинулись собаки»), но их быстро отогнали.

*
Так и не задав Татьяне ни одного наводящего вопроса, Анисья, как заправский экскурсовод («Сюда пожалуйте, за мною»), водит Татьяну по дому с подробными рассказами о комнатах.

Татьяна взором умиленным
Вокруг себя на все глядит…

Наконец они добираются до кабинета – одного из наиболее интимных мест человеческого жилища. Здесь могут храниться личные дневники, чужие письма, некогда дорогие сердцу фотографии, записи некогда важных рассуждений, обрывки неудачных стихов – здесь могут храниться вещи, совершенно не предназначенные для чужих глаз! И даже не потому, что в них заключен какой-то секрет, совсем нет, а просто потому, что кабинет – это личная территория. И лазать по нему без разрешения хозяина – это все равно что рыться в чужих карманах или без спросу залезть в чужой компьютер. Это – мерзко.

Такое поведение можно простить ребенку, да и то на первый раз – но уже и на первый раз ребенка сию же секунду выведут из кабинета и строго-настрого запретят появляться там без разрешения, а уж тем более в отсутствие хозяев!

Однако девушка, достигшая 18 лет – это уже далеко не ребенок. Ей уже давно эротические сны снятся, она уже замуж хочет. Ее уже давно должны были воспитать. Хотя меня вот, к примеру, даже и воспитывать не пришлось, я как-то и сама догадалась, что по чужим карманам, кабинетам, компьютерам лазать нехорошо, некрасиво, стыдно.

Но, похоже, Татьяна об этом и не догадывается. А автор? Сам автор-то знает, что так себя вести нехорошо? Уж наверное бы взбеленился, узнай он только, что кто-то чужой и совершенно ему неинтересный шастал по его кабинету не спросясь!

Так за что же автор сделал из Татьяны такую слабоумную, да еще призвал восхищаться ею? Вечно слезливое, вечно несчастное, бледное, беспричинно депрессивное существо, не знакомое с простейшими этическими нормами, бессмысленно и постоянно рискующая репутацией всей своей семьи ради придуманных игрушечных страстей, не имеющих к ней никакого отношения!

*
Насладившись кабинетом, настоявшись там досыта, натешив себя вновь воспылавшими чувствами к человеку, которого она видела последний раз полгода назад в течение нескольких часов (а до того опять-таки недолго и опять-таки полгода назад), Татьяна уходит.

На прощанье она просит у ключницы разрешения приходить сюда – «чтоб книжки здесь одной читать». Но это вранье. Татьяна читает только любовные романы, другие книжки ее не интересуют. Это обычный предлог для ключницы. Которая опять-таки ничему не удивляется и с удовольствием разрешает.


23. КНИГИ В КАБИНЕТЕ ОНЕГИНА

Выдержав всего лишь сутки, она пришла снова – уже утром («уж утром рано вновь явилась»). А что? Ей скрывать нечего, пусть все видят, что она ходит к Онегину в дом, пусть сплетничают.
Ключница оставляет ее одну – так и не поинтересовавшись, кто она такая и чего это повадилась в чужой дом. Оставшись одна, Татьяна, понятное дело, первым делом расплакалась:

И в молчаливом кабинете,
Забыв на время все на свете,
Осталась наконец одна,
И долго плакала она.

Поплакав, она обратила внимание на книги Онегина («потом за книги принялася»). Правда, автор уточняет, что «сперва ей было не до них». То есть книги-то Татьяна увидела сразу, но ей было на них глубоко наплевать, ну лежат и лежат. Но тут что-то в книгах все-таки привлекло ее внимание, что-то ей в них показалось странным – что же? Выбор произведений – «но показался выбор их ей странен».

И это самый забавный момент во всей поэме.

Это ж подумать только! Татьяна, которая, дожив до восемнадцати лет, слыхом не слыхивала, что помимо французских любовных романов на свете существуют и другие какие-то книги – разве что знала про «Собранье басен площадных», «Грамматику» (видимо, «Всеобщая придворная грамматика» Фонвизина), две Петриады (героические поэмы о Петре I) «да Мармонтеля третий том» (с «Нравоучительными рассказами»), которые и отдала «кочующему купцу» за тот самый сонник и еще один любовный роман, – эта самая Татьяна вдруг сильно удивилась, не обнаружив среди онегинских книг привычных ей любовных романов!

И ладно бы еще только удивилась. Так нет же. Ей такой нефранцузско-нелюбовный выбор показался «странен» – странен! Ну надо же, какое самомнение у девушки. То есть это не она странная, что любовную чепуху читает, – это Онегин странный, что не читает эту чепуху, а читает вот эти самые книги, «в которых отразился век и современный человек изображен довольно верно».

Я бы еще согласилась с такой оценкой онегинских книг – что выбор их странен – если бы Татьяна была человеком начитанным, эрудированным, если бы она была хоть сколько-нибудь знатоком литературы, чтобы иметь право рассуждать и судить, какой выбор книг странен, а какой нет.

Но Татьяна на протяжении всей поэмы демонстрировала нам исключительное литературное убожество, в котором другому малообразованному, но тем не менее неглупому человеку было бы просто стыдно признаться.

Ее собственная домашняя библиотека состояла сплошь из любовных и назидательных романов типа «Мармонтеля третий том» – именно третий, как раз и включающий «Нравоучительные рассказы» про девушек, но были у него и философско-политические произведения с предложением крестьянских реформ! Редкие же экземпляры другого содержания не вызывали в Татьяне интереса и обменивались на ее любимые романы; за сонник же Мартына Задеки, как мы помним, она не пожалела и Мармонтеля (видимо, потому что в него был включен рассказ о замене барщины оброком), «в придачу» отдав те самые «Собранье басен площадных, Грамматику, две Петриады».

*
Итак, Татьяна, находясь в чужом кабинете и сильно удивившись онегинскому выбору книг, «чтенью предалася», и не как-нибудь, а «жадною душой». В итоге этого чтения «ей открылся мир иной».

Многие делают из этого ошибочный и до неприличия притянутый за уши вывод, что Татьяна была чрезвычайно восприимчива к развитию – вот, дескать, не успела увидеть эти странные книги (и не какие-нибудь, а «в которых отразился век»), как тут же предалася чтенью, да еще жадною душой.

Например, Ю. Лотман делает именно такой вывод, даже еще хуже:
«В седьмой главе Пушкин приводит Татьяну в кабинет Онегина, уехавшего после гибели Ленского путешествовать. Она читает в его библиотеке книги, ‘в которых отразился век’, и ей ‘открылся мир иной’. На наших глазах происходит умственный рост героини: уже не смутная нравственная интуиция, а ясное сознание, позволяющее ей понять онегинскую ‘болезнь века’, руководит ею в оценке героя романа».

Все это в корне неверно – вовсе не книги заинтересовали Татьяну, вовсе не их содержание она кинулась поглощать жадною душой, а всего-навсего онегинские заметки на полях – «хранили многие страницы отметку резкую ногтей» и «черты его карандаша». Вот что ее заинтересовало! Вот что она кинулась читать жадною душой – отметки Онегина: «глаза внимательной девицы устремлены на них живей». И внимательная девица жадно ищет и «видит с трепетаньем» исключительно эти резкие отметки и карандаш.

А тот самый контекст, в котором «отразился век и современный человек изображен довольно верно», – этот контекст она прочитывает вынужденно, исключительно для попытки понимания Онегина через эти выделенные им места. К собственно же странным книгам никакого интереса в ней так и не возникает.

Откуда же тут взял Лотман «умственный рост героини», если она всего лишь постыдно подглядывает за Онегиным через его пометки на полях?

Перечтем еще раз ключевую фразу Ю. Лотмана: «На наших глазах происходит умственный рост героини: уже не смутная нравственная интуиция, а ясное сознание, позволяющее ей понять онегинскую ‘болезнь века’, руководит ею в оценке героя романа».

А теперь зададимся вопросом: каким образом Татьяна, не только сроду не интересовавшаяся да хоть той же социологией и психологией, но даже и не способная на это в принципе, но даже и слыхом не слыхивавшая об этом, – каким образом эта примитивная девушка умудрилась, по мнению Лотмана, углядеть в Онегине не просто особенности его склада ума и души, а целую «болезнь века»? Да она и выражения-то такого никогда не слыхала!

Так каким же образом всего лишь за несколько часов, потраченных ею на выискивание в книгах чужих пометок, Татьяна стараниями критиков сумела превратиться в гиганта мысли и титана философии? И зачем нам впаривают этот заумный бред?

Да тут даже и то весьма подозрительно, что Татьяна «начинает понемногу» «понимать теперь яснее» характер самого Онегина – куда уж ей понимать чужой характер, когда она и в себе-то не в силах разобраться, а только и делает что живет по книжным лекалам в полной уверенности, что все эти заимствованные ею пышности слога и пошлости выражений есть вершина ее собственного ума!

*
А теперь давайте посмотрим, что же именно начала понимать Татьяна в Онегине:

Чудак печальный и опасный,
Созданье ада иль небес,
Сей ангел, сей надменный бес,
Что ж он? Ужели подражанье,
Ничтожный призрак, иль еще
Москвич в Гарольдовом плаще,
Чужих причуд истолкованье,
Слов модных полный лексикон?..
Уж не пародия ли он?
Ужель загадку разрешила?
Ужели слово найдено?

Итак, ни для кого не секрет, что каждый способен понимать другого настолько, насколько он вообще способен понимать, насколько это позволяет ему его собственный интеллект. Что же увидела Татьяна в Онегине, после того как досыта начиталась подсказок на полях?

И вот здесь мы подошли к окончательному подтверждению моего утверждения о Татьяне. Потому что в Онегине она увидела – себя! Она увидела в Онегине «подражанье» – кому бы вы думали? – книжным персонажам! Она увидела в нем тот самый «ничтожный призрак» литературных героев.

Она решила, что Онегин, точно так же, как и она сама, начитавшись «чужих причуд», стал их воплощенным «истолкованьем». Она пришла к выводу, что вся его жизнь, все его поступки, мысли и слова – это всего лишь жалкая «пародия» на то, что он вычитал в книгах!

*
Восклицания Татьяны об Онегине (звучащие из уст автора) полны презрения и негодования. Из чего читатель должен сделать вывод, что Онегин-пародия не заслуживает уважения и любви, что Онегин-подражанье смешон, постыден и нелеп. И все это совершенно справедливо.
Жаль только, что свои собственные нелепые, фальшивые, книжные страданья Татьяне и критикам всех мастей по-прежнему видятся идеалом возвышенных чувств.

24. ПРОЩАНИЕ С ДЕРЕВНЕЙ

Пока Татьяна – во второй свой визит в чужой дом – развлекает себя в кабинете Онегина, старушка Ларина в разговоре с двумя соседями приходит к выводу, что пришло время отдавать Татьяну замуж, а то уже неприлично получается – младшая сестра выскочила замуж, а старшая еще в девках сидит. Получив совет везти Татьяну «в Москву, на ярманку невест», обрадованная старушка Ларина тут же определила и срок поездки – «в Москву отправиться зимой».

Напомню, что было лето. Со времени дуэли и полного исчезновения Онегина из поля зрения Татьяны снова прошло полгода. Все это время измученная бездельем девушка «все грустит», «бродит по лесам одна», а теперь вот еще и в чужом кабинете нашла себе занятие не по уму.

В тот день, когда она обнаружила в Онегине пародию на книжных героев, вернувшись домой, она услышала новость: зимой поедем в Москву искать тебе жениха («и Таня слышит новость эту»).

В деревне за Татьяну тоже сватались – двое соседей (Буянов и Иван Петушков) и один заезжий гусар (Пыхтин). Однако Татьяна им всем отказала. Теперь же, услышав новость, что они поедут искать ей жениха в Москве, она тут же соглашается. Хотя, конечно, тут же и пугается – но вовсе не окончательного (через ее замужество) расставания с мечтой об Онегине, а всего лишь насмешек московского бомонда, боится своим провинциальным видом «московских франтов и Цирцей привлечь насмешливые взгляды». Да так закомплексовала, что поначалу и ехать не хотела («О страх! нет, лучше и верней в глуши лесов остаться ей»):

И Таня слышит новость эту.
На суд взыскательному свету
Представить ясные черты
Провинциальной простоты,
И запоздалые наряды,
И запоздалый склад речей;
Московских франтов и цирцей
Привлечь насмешливые взгляды!..
О страх! нет, лучше и верней
В глуши лесов остаться ей.

Однако соблазн взял свое, и она согласилась, при этом не проронив ни одного испуганного слова про будущего жениха – каким он будет, а вдруг он ей не понравится, а вдруг она не сумеет забыть Онегина и это помешает ей выйти замуж? Ни одного переживания на этот счет. Как и ни одной мысли про Онегина. Только комплекс провинциалки – что ее немодные наряды, ее нестоличная речь могут вызвать насмешки над ней!

Но, может быть, она просто скрыла свою печаль по Онегину? Отнюдь. Татьяне и самой так не терпится в Москву, что с самого раннего утра она бежит… нет, не в кабинет Онегина, она про этот кабинет больше и не вспоминает, ей теперь не до размышлений об Онегине, она про него больше и не впомнит несколько лет! – она бежит прощаться со своей деревней.

Обратим внимание: еще даже никуда не уехав и даже не имея возможности знать, чем закончится ее московская поездка, найдется ли жених, она уже прощается со своим домом – навсегда. Что это значит? А то, что она заранее согласна выйти замуж за любого московского претендента! И с превеликой радостью при этом – ни единого печального слова, ни единой слезы по Онегину не вырвется у Татьяны. Ее жизнь скоро измениться – московский жених, свадьба, ура! – и надуманные страдания по Онегину мгновенно выветриваются у нее из головы.

Она даже перед отъездом не пойдет взглянуть на его дом – фальшивая страсть временно отпадает в ней за ненадобностью.

*
Ей буквально не терпится уехать в Москву – до поездки остается еще полгода, но прощаться с деревней она начинает уже сейчас. И такое ее поведение может иметь только две причины: либо ей до одури хочется скорей к московскому жениху (напоминаю: любому), либо чуть ли не ежедневное прощание за полгода до поездки есть не что иное, как очередной истерический психоз.

Прощание с деревней – вот чем она занята теперь целыми днями, все лето и всю осень! И если раньше она просто бродила по полям и лесам от нечего делать, то теперь она бродит там же с целью – сутками прощается.

Вставая с первыми лучами,
Теперь она в поля спешит
И, умиленными очами
Их озирая, говорит:
«Простите, мирные долины,
И вы, знакомых гор вершины,
И вы, знакомые леса;
Прости, небесная краса,
Прости, веселая природа;
Меняю милый, тихий свет
На шум блистательных сует...
Прости ж и ты, моя свобода!
Куда, зачем стремлюся я?
Что мне сулит судьба моя?»

В общем, без пошлых фраз в конце столь преждевременных прощаний с мирными долинами и лесами, как всегда у Татьяны, не обошлось – дурной пафос про судьбу и свободу вкупе с шумом блистательных сует не миновал ее речь. Кстати, очень похоже, что этот самый «шум блистательных сует» и есть та причина, из-за которой она с такой радостью и бежит прощаться с деревней.

Интересно проследить, как меняется форма ее безделья. Сначала она сутками сидела молча у окна. Потом она научилась сутками бродить по полям и лесам с книгой. А вот теперь она полгода ходит и прощается – как будто ее заклинило на этом. Как заведенная она прощается, прощается… только и делает что прощается! Шесть месяцев подряд. Попутно выдавая пошлые сентенции из романов.

25. ПРИЕЗД В МОСКВУ

Наконец полгода прощаний успешно подошли к концу – снова настала зима. Однако Татьяна зиме не рада, вернулись все ее провинциальные страхи перед бомондом, что московский свет будет смеяться над ней. В итоге «отъезда день давно просрочен, проходит и последний срок».

Наконец «возок боярский» – обоз и три кибитки, запряженные восемнадцатью лошадями, – готов. Наконец поехали. Татьяна снова плачет – ну как тут обойтись без слез, тут тебе и прощание с малой родиной, тут тебе и страх перед бомондом («и слез ручей у Тани льется из очей»). И ни единого печального слова про Онегина. Что и неудивительно – как только появилась перспектива интересного замужества, Онегин мухой выскочил из ее головы.

Через семь суток приехали в Москву, в дом некой княжны, двоюродной сестры старушки Лариной. Татьяна скучает по своей деревне, но это всего лишь естественное чувство внезапной оторванности от привычного уклада. Ее каждый день возят – и она с удовольствием каждый день ездит – «по родственным обедам», представляют родне, и дочки этой родни разглядывают Татьяну, составляя о ней весьма интересное мнение:

Их дочки Таню обнимают.
Младые грации Москвы
Сначала молча озирают
Татьяну с ног до головы;
Ее находят что-то странной,
Провинциальной и жеманной,
И что-то бледной и худой,
А впрочем очень недурной;


Похоже, страхи Татьяны сбылись – ее провинциальность была обнаружена «младыми грациями Москвы» моментально. Бросилась в глаза и странность Татьяны. Не осталось незамеченным и жеманство.

Впрочем, девочки оказались не только умненькими и наблюдательными, но и добросердечными – несмотря на жеманство, странность и провинциальность Татьяны они «дружатся с ней», с желанием помочь тут же меняют ей прическу («взбивают кудри ей по моде») и моментально рассказывают гостье про свои сердечные дела.

Однако в ответ Татьяна своими сердечными секретами с ними не делится и вообще «их речи слышит без участья, не понимает ничего» (собственно, не понимать ничего – неудивительно для Татьяны). В общем, общение со сверстницами Татьяне неинтересно. Она предпочитает разговоры взрослых родственников – «вслушаться желает в беседы, в общий разговор». Но и взрослые разговоры не показались ей содержательными – «но всех в гостиной занимает такой бессвязный, пошлый вздор», что и здесь Татьяна не находит для себя никакой пользы.

Хотя непонятно, какой такой пользы она ждала и о какой пользе вообще имела представление. Особенно учитывая, что, кроме любовных романов, Татьяна вообще ни о чем не имеет представления, чтобы говорить об извлечении ею какой-либо пользы из чужих разговоров, а ее собственная речь сама настолько пестрит пошлостью (которой она не замечает), что вряд ли чужая пошлость резала ей слух.

26. БАЛ В ДВОРЯНСКОМ СОБРАНЬЕ

И вот наконец ее «привозят и в Собранье», на бал. Гремит музыка, всюду «красавиц легкие уборы», «теснота, волненье, жар», всюду «мельканье, вихорь быстрых пар», все вокруг блестит, гремит и переливается на этом старостоличном балу Дворянского Собрания – «всё чувства поражает вдруг». Но только не чувства Татьяны.

Она стоит возле двух теток, у колонны, и уныло наблюдает всю эту пышность, и роскошь, и движение танца, и прелесть чужого кокетства, улыбки, сиянье и блеск, всё это великолепие, способное до чрезвычайности поразить воображение не привыкшего к московским балам новичка-провинциала – но только не воображение Татьяны.

Вот так, «между двух теток у колонны», она все стоит и стоит, «не замечаема никем». Никто не спешит пригласить ее на танец. Вся эта роскошь и блеск происходят помимо нее. Понятно, что настроение Татьяны портится. А потому – вместо того чтобы с восторгом взирать на этот праздник жизни, пусть и чужой, но такой яркий и явленный ей впервые, – она уныло обнаруживает, что «ей душно здесь», и вспоминает про свою деревню, а заодно и про свое давно позабытое чувство к Онегину – и с завистью ко всей этой чужой пышности и блеску «волненье света ненавидит».

Почему с завистью? Потому что чуть позже, как только она выйдет замуж, она сама, напрочь забыв, что она еще так недавно ненавидела волненье света, в течение двух лет будет непременной участницей и даже хозяйкой точно таких же светских увеселений – и гости каждый раз будут приходить от них в восторг. Это во-первых.
Во-вторых, она уже разъезжала по всяким родственным приемам, и ничего – никакой такой ненависти к представителям света не обнаружила.
В-третьих, приехав в Москву, она быстренько меняет свою провинциальную прическу на модные кудри – как вы помните, дочки ее родственников «взбивают кудри ей по моде». А зачем девушке модные кудри? Понятно зачем.
Ну, и в-четвертых, такое отношение к грандиозному балу – для человека нового, впервые попавшего на такое великолепие, тем более для девушки с ее природным любопытством к нарядам, украшениям и с природной же склонностью нравиться и восхищать, что особенно расцветает на балах, – такое отношение неестественно. То есть – фальшиво.

Я еще могу понять скуку Онегина на таких балах – он к таким блестящим собраниям давно привык. Но быть там впервые в жизни и не проявить живейшего любопытства и восторга? Да еще и любительнице романов с их непременными балами и раутами! И вместо того чтобы во все глаза смотреть на впервые в жизни явленное великолепие, наслаждаться новизной и яркостью развернувшегося действа – уныло вспоминать про деревню?! Не верю.

Представьте себя на месте Татьяны. Допустим, вы всю жизнь прожили в каком-нибудь райцентре. Все ваше развлечение в течение долгих лет составлял местный дом культуры с участием самодеятельности. И вот вы впервые в жизни приезжаете в Москву и попадаете на гастрольное шоу суперзвезд. На выступление Майкла Джексона и Мадонны одновременно. Неужели вместо любопытства, интереса, восторга, восхищения вы с головой уйдете в воспоминания о своем милом райцентре и талантливом поселковом гармонисте, да так углубитесь, что перестанете замечать происходящее вокруг? Извините, но это чушь.

Что же могло вызвать в Татьяне эти унылые воспоминания, это фальшивое состояние отрицания развернувшегося великолепия? Только зависть. Что очень даже понятно. Другие девушки танцуют и кокетничают, а она стоит у колонны. Другие девушки в самых модных нарядах, на них прекрасные украшения, а ее наряд наверняка давно вышел из моды, и она боится, что на фоне этих девушек она выглядит деревенской простушкой, и вообще их приглашают танцевать, а ее нет, с ними кокетничают, а на нее никто и не смотрит.
И тогда – потеряв надежду тотчас же, с первого же взгляда (как это случалось со всеми героинями в романах), произвести неизгладимое впечатление на всех сразу, в крайнем случае на потенциального жениха, ради которого она полгода ходила прощаться со своей деревней, – она в качестве эмоционального реванша и вспоминает про деревню («она мечтой стремится к жизни полевой, в деревню, к бедным поселянам, в уединенный уголок») и вот так, по цепочке, доходит до воспоминаний об Онегине – и призвав на помощь свое картонное чувство к нему, устремляется воспоминанием в «сумрак липовых аллей, туда, где он являлся ей». В итоге «мысль ее далече бродит: Забыт и свет и шумный бал».

Тем не менее вот такое унылое настроение Татьяны, которое было ей продиктовано всего-то отсутствием к ней интереса, сыграло ей на руку – на нее наконец-то обращает внимание некий толстый генерал: «А глаз меж тем с нее не сводит какой-то важный генерал».

Действительно, такое часто бывает: достаточно всего лишь контраста, чтобы внезапно – от резкости, от неожиданности – обнаружить интерес там, где никакого интереса и быть не может. Еще чаще бывает, что ничем не выдающееся обиженное или отстраненное выражение лица, обусловленное всего-то комплексом неполноценности и трусливым бегством в себя, мы с готовностью принимаем за проявление бог весть откуда взявшихся духовных глубин, которые там и не ночевали. И оптический обман готов – и мы еще долго видим то, чего не было и в помине. И чаще всего вот таким причудам зрения подвергаются умные и порядочные люди, и в этом нет ничего удивительного – ведь они меряют по себе.

Та же история происходит и с генералом. Он видит: все девушки как девушки, смеются, стреляют глазками, кокетничают, стараются понравиться, и вдруг – она, там, возле колонны, такая загадочная, такая ушедшая в себя. О, наверняка – наверняка! – у этой девушки очень глубокая натура, думает генерал, если, вместо того чтобы танцевать и веселиться как все, она стоит у колонны с таким загадочным выражением лица.
Бедному генералу и в голову не приходит, что за этим загадочным выражением кроется всего-то зависть и обида на тех, кто может позволить себе не стоять часами у колонны.

А между тем Татьяна настолько погружена в привычное для нее уныние, что заинтересованности генерала даже не замечает – в отличие от двух тетушек, которым даже пришлось толкнуть ее локтем.

И каждая шепнула ей:
— Взгляни налево поскорей. —
«Налево? где? что там такое?»
— Ну, что бы ни было, гляди...
В той кучке, видишь? впереди,
Там, где еще в мундирах двое...
Вот отошел... вот боком стал... —
«Кто? толстый этот генерал?»

Ну, толстый не толстый, а все-таки генерал, к тому же князь и далеко не из деревни. Солидный, с положением в обществе, богат. Чем не господин де Вольмар из «Новой Элоизы», за которого вышла замуж трепетная Юлия, без памяти любившая Сен-Пре?..

27. ПО КАКОЙ ПРИЧИНЕ ТАТЬЯНА ВЫШЛА ЗАМУЖ

Критики с умильной слезой во взоре любят нас уверять, что, дескать, Татьяна вышла замуж:
1) за первого встречного, с горя, от неутешной любви к Онегину,
2) только потому, что выйти замуж за князя ее умоляла мать.

Вот, например, слова Белинского: «Разочарованная в своих юных мечтах, бедная девушка склоняется на слезы и мольбы старой своей матери и выходит замуж за генерала, потому что ей было все равно, за кого бы ни выйти, если уже нельзя было не выходить ни за кого».

Эти два умозаключения родились в мозговой пробирке критиков без единой родовой схватки – исключительно на том основании, что в этом их уверила сама Татьяна:

Меня с слезами заклинаний
Молила мать; для бедной Тани
Все были жребии равны...

Однако в этих словах Татьяны нет ни единого слова правды! Во-первых, про Онегина и даже про его кабинет она начисто забыла уже за полгода до поездки – она несколько месяцев (по меньшей мере все лето) ходила прощаться с чем угодно, а вот к дому Онегина даже и близко не подошла, даже с холма на него не взглянула, да и про самого Онегина ни разу не вспомнила, ни разу о нем не всплакнула, а ведь всплакнуть – любимейшее занятие Татьяны. Был бы повод – не упустила бы.

Во-вторых, если уж старушка Ларина была не в силах заставить старшую дочь хотя бы гулять на свежем воздухе, а не сидеть квашней сутками у окна, то могла ли она заставить ее выйти замуж против ее желания? А вот поехать на московскую ярмарку невест Татьяну и умолять не пришлось! Тут же побежала прощаться. Аж за полгода до поездки.

И в-третьих, вовсе не все жребии были для нее равны, как она позже будет уверять Онегина. Если ей было так уж все равно за кого выходить, если она действительно кинулась в замужество от безутешной любви к Онегину, то почему именно в тот момент, когда Онегин навсегда уехал из деревни, – почему она тут же, в состоянии аффекта, в горячке чувств, не вышла замуж за тех самых деревенских претендентов? Почему с горя не выскочила замуж сразу же за первого посватавшегося? Или хотя бы за второго-третьего? А вот спустя полгода, когда аффект уже должен был полностью пройти, Татьяна вдруг вспомнила про горе и про то, что все жребии равны, и вышла замуж за первого подвернувшегося князя.

Вывод: Татьяна вышла замуж не с горя и не из-за уговоров матери. Это вранье. Просто она очень хотела выйти замуж – еще до всяких своих «чувств» к Онегину. Сама мысль о любви к нему явилась всего лишь приложением к ее главной мысли – о своей свадьбе. И ей так не терпелось поехать в Москву на ярмарку невест, что она напрочь забыла об Онегине.
Вот только замуж выйти она желала не за всякого. А исключительно за того, кто будет соответствовать тому книжному образу героя-жениха, который накрепко усвоен Татьяной в ее замещенной реальности. И, как ни странно, именно такой жених и появился.

Кстати о нем. Непонятно почему, но этого генерала однажды некий невнимательный читатель публично окрестил стариком, и с тех пор эту ошибку многие с удовольствием повторяют. Конечно, он не старик. В тексте есть прямой намек на это, когда «с Онегиным он вспоминает проказы, шутки прежних лет». Значит, по возрасту они ушли недалеко друг от друга. Онегину на момент свадьбы Татьяны (в 1822 году ей исполнилось 19 лет) примерно 27 лет. Значит, князю либо столько же, либо чуть больше (30-32 года). Генералом же он стал наверняка потому, что был с младенчества записан в какой-нибудь полк и за годы жизни автоматически повышался в званиях, а там война 1812 года, и так далее.
История знает такие примеры. Допустим, Паскевич Иван Федорович – тоже князь, российский военный и государственный деятель, стал генерал-майором в 28 лет. Или граф Кутайсов Александр Иванович – произведен в генерал-майоры в 22 года!

28. ИЗМЕНИЛАСЬ ЛИ ТАТЬЯНА ПОСЛЕ ЗАМУЖЕСТВА?

Со дня свадьбы Татьяны прошло два года. Случились ли изменения с «барышней уездной, с печальной думою в очах, с французской книжкою в руках»? Вроде бы да. И вроде бы огромные изменения. И главное – за очень короткий срок.

Вот мнение Юрия Лотмана: «Наконец, мы находим Татьяну в восьмой главе уже княгиней, светской дамой в Петербурге. Здесь ее умственный и нравственный кругозор достигают высшей зрелости».

Ну, если достигают высшей зрелости, значит зрелость ее умственного и нравственного кругозора должна была быть. Однако где Лотман смог это увидеть? В чем ранее проявлялась зрелость ее умственного и нравственного кругозора? Сочинять вопиющие письма, напичкав их цитатами из романов, ставить все свое семейство под угрозу позора, без спросу и на глазах у соседей шастать в чужой дом и рыться там в чужом кабинете – это ее умственный кругозор? Ходить на могилу Ленского от скуки, за компанию с сестрой, а потом ни разу там не появиться, потому что сестра уехала – это ее нравственный кругозор? И где бы она набралась умственного и нравственного кругозора – в любовных романах и патологическом безделье?

По мнению Белинского, Татьяна – еще только два года тому назад «молодая, мечтательная девушка», «простенькая деревенская девочка» – стала «великолепною петербургскою дамою». Стала ни с того ни с сего. Мало того! «Татьяна, – уверяет нас далее Белинский, – уже не мечтательная девушка <…> но женщина, которая знает цену всему, что дано ей, которая много потребует, но много и даст».

В том, что отныне она знает цену всему, что ей дано – а даны ей те самые балы в Собранье, рауты, блеск и роскошь княжеской жизни, – я нисколько не сомневаюсь. Сведения про эту цену Татьяна давно почерпнула из романов, и именно за этой ценой она и поехала в Москву (в противном случае вышла бы замуж за деревенских женихов).

Но чего же такое многое отныне Татьяна способна потребовать и даже дать, чего не требовала и не давала раньше? Ничего. Чтобы чего-то потребовать от другого или что-то другому предложить, нужно прежде что-то иметь в себе самом. Татьяна же в себе ничего не имеет. Никакого глубокого духовно-нравственного развития, если бы даже и хотела, она за два года не могла получить, ибо духовно-нравственное развитие – это мало того что целая система мировоззрения, это еще и выстраданная система, вросшая, укоренившаяся, а не просто вычитанная или услышанная в чужом разговоре.

*
Мы видим Татьяну на светском рауте (торжественный званый вечер, что-то вроде бала, но без танцев). Дипломаты, военные, крупные чиновники, «тесный ряд аристократов, военных франтов, дипломатов и гордых дам». Казалось бы, цвет общества. Но как только появилась Татьяна – «по зале шепот пробежал». Ее появление производит настоящий фурор:

К ней дамы подвигались ближе;
Старушки улыбались ей;
Мужчины кланялися ниже,
Ловили взор ее очей;
Девицы проходили тише
Пред ней по зале…

Почему эти люди, привыкшие ко всему и видевшие многое, начинают так себя вести в ее присутствии? Что с ними всеми происходит? Возможно, немалой долей успеха Татьяна обязана своему мужу-князу, который обласкан царским двором за личное мужество и храбрость, проявленные на войне. То есть, проще говоря, такое внимание к ее персоне есть заискивание и лесть.
Во-вторых, похоже, с этими людьми происходит самообман по причине случившегося стороннего внушения, когда достаточно всего лишь кого-нибудь одного (того же мужа), чтобы вызвать в обществе массовый самогипноз, а проще говоря, стадное чувство сопричастности – или, еще проще говоря, если некое уважаемое лицо пусть даже ошибочно, но главное - первым успело сказать «а», то другие просто бездумно, а также с удовольствием либо из страха это повторяют, только и всего.

Но с чего бы генералу не видеть истинную сущность Татьяны? Задам встречный вопрос: а с чего бы ему эту сущность видеть? Ведь в их жизни пока еще ничего толком и не произошло, из чего бы он мог сделать иные выводы о Татьяне. Они женаты всего два года, а кроме того, вряд ли их совместная жизнь была так уж тесна и душевно откровенна. Обычный брак. Обычный союз без заморочек. И видит князь в Татьяне только то, что очень легко увидеть, поскольку является не внутренним, а внешним:

Она была нетороплива,
Не холодна, не говорлива,
Без взора наглого для всех,
Без притязаний на успех,
Без этих маленьких ужимок,
Без подражательных затей...
Все тихо, просто было в ней…

А почему было просто и тихо, почему без взора наглого и т.д., что является сутью этого – действительно глубокий духовный мир (которому неоткуда было и взяться), или банальная пустота с ее полным отсутствием духовности - об этом у князя пока нет повода и задуматься.

Ну, и в-третьих, все видят: она слишком не похожа на других дам – внешне не похожа, ее поведение слишком отличается от поведения других женщин, а потому мгновенно и бездоказательно, на уровне эмоций, наделяется каким-то особым смыслом.
«Не тороплива», «не говорлива» – этих двух характеристик уже достаточно для буквально автоматической ассоциации с чрезвычайным чувством достоинства и немереной глубиной ума. О том же, что это плацебо, пустышка, сразу и в голову не придет. «Не тороплива», «не говорлива» – и вот уже всем кажется, что за ее молчанием или самой расхожей фразой, сказанной без улыбки (у Татьяны начисто отсутствует чувство юмора), скрывается интеллектуальный блеск.

Рассказ про яблоки

Я много лет знала одну женщину, в отношении которой много лет была уверена, что это самый чуткий, самый трепетный, самый душевный человек на свете. И только на том основании, что в ответ на чьи-то горестные рассказы она сочувственно кивала головой, нервно вздрагивала, бледнела и в ее глазах появлялись слезы. Такая реакция долгое время ошибочно принималась мною за уникальную способность к состраданию. При этом я прекрасно видела, что дальше сочувственных кивков, вздрагиваний, бледности и слез дело у нее никогда не шло – даже когда ее просили о помощи и она могла ее оказать, она никогда ее не оказывала, и всегда под благовидным предлогом. Эти благовидные предлоги также много лет воспринимались мною за чистую монету.
Но вот однажды в больницу попала ее дочь. Заболевание было серьезным, даже смертельным, а дочка маленькой. За весь месяц моя знакомая так ни разу и не пришла к своей дочери в больницу. На мой крайне удивленный возглас последовало объяснение, произнесенное чрезвычайно жалостливым тоном: что у нее трудности с деньгами, что ей не на что купить ребенку даже яблок, что разве можно идти к ребенку в больницу без фруктов, ведь ребенок расстроится. Вот, дескать, чтобы не расстраивать дочку отсутствием яблок, она и не ходила ее навещать.

*
Вот и с Татьяной произошла подобная подмена. Так вообще часто бывает. Молчание пусто человека принимается за глубину мысли, неспособность к притязаниям на успех – за осознанный отказ от успеха, отсутствие всякой внутренней сложности – за многозначность простоты, и так далее. Отсутствие же наглого взора, принимаемое за отсутствие высокомерия, и вовсе не говорит о добровольном отказе от него. Отсутствие наглого взора может говорить да хотя бы о боязни проявить высокомерие, а то и вовсе о неспособности к высокомерию по причине все той же недалекости ума.

Потому что нельзя всерьез думать, что за каких-нибудь два года – и без всяких на то душевных потрясений – личность способна столь кардинально переродиться. Не измениться даже. А именно переродиться. Ну откуда в душе неисправимой бездельницы возьмется благородство? С какого перепуга вечно плаксивая любительница примитивного чтения спустя всего-то два года вдруг превратится в человека глубокого философско-нравственного склада? С чего это, собственно, будучи всю жизнь – и прожив всю свою жизнь! – точной копией книжных героинь, так что даже и изъясняясь на жеманном книжном языке, и при этом не имея ни капли вкуса признать или хотя бы слышать в этом языке жеманство и пошлость, вдруг каким-то чудом избавиться от вульгарности и стать образцом вкуса?

Никто б не мог ее прекрасной
Назвать; но с головы до ног
Никто бы в ней найти не мог
Того, что модой самовластной
В высоком лондонском кругу
Зовется vulgаr.

*
Так что же произошло с Татьяной на самом деле? Да то же, что и всегда. Схема. У нее на все случаи жизни давно заготовлены – и даже не заготовлены, а будто приклеены, вшиты в сознание – схемы из романов, слишком много она их прочла, слишком часто перечитывала, так что уже и наизусть знала. И все эти накрепко усвоенные схемы в зависимости от обстоятельств тут же всплывают в ее мозгу – воспринимаясь Татьяной как собственные.

Вот она вышла замуж. За князя. А что она читала про высокопоставленных дам? Как такая дама должна вести себя на балах, раутах и прочих приемах и вечеринках? Историй таких в подобных книгах тьма. Склонность же Татьяны отождествлять себя с нужной героиней известна – и вот образ новоиспеченной княгини готов.

«Она была <…> без подражательных затей» – это авторское наблюдение преподносится критиками как духовный жест Татьяны, как нечто сознательное, как внутренний выбор. Однако это не так. Татьяна действительно не подражала – Татьяна жест копировала. Ведь подражание – это такой же осознанный акт, как и отказ от подражания. Копирование же происходит в Татьяне в ее полной неосознанности этого, как в голограмме или зеркале.

Таким образом, те изменения, которые мы наблюдаем в ней теперь, это даже не маска, не притворство, не фальшивка, а намного страшней и хуже – это просто копия, ходячая голограмма, механическое воспроизведение.

29. ВСТРЕЧА С ОНЕГИНЫМ НА РАУТЕ

На этот же раут приходит и Онегин – «безмолвный и туманный». После гибели Ленского он путешествовал, отсутствуя два года, и теперь «для всех он кажется чужим».
Кстати, хотя в отличие от Татьяны он ни разу не был на могиле Ленского и ни пролил на ней ни единой слезы (опять-таки в отличие от Татьяны), он – еще раз в отличие от Татьяны – действительно принял смерть друга близко к сердцу: «окровавленная тень» Ленского очень долго «ему являлась каждый день». Вот почему, собственно, он через какое-то время и уехал из поместья в Петербург, а уж оттуда ударился в путешествия.
Татьяна же ходила на могилу за компанию с Ольгой и чтобы предаться своему любимому занятию – поплакать, но как только Ольга перестала ходить, так и она перестала.

Однако прошло больше двух лет – сейчас он заметит Татьяну! И вот он видит ее – и не верит своим глазам:

«Ужели, — думает Евгений: —
Ужель она? Но точно... Нет...
Как! из глуши степных селений...»

Вот именно. И такая метаморфоза никогда бы не совершилась – никогда бы крайне неразвитая девушка, чья голова всю жизнь была забита одними романами, чей мозг не имел тяги ни к какому занятию, – никогда бы такая девушка не смогла за два года превратиться в чуть ли не в образец для подражания применительно к самому блестящему обществу.

Никакого духовного багажа она не имела, никаких интересов, никакого даже стремления к развитию в ней сроду не наблюдалось – и на такой скудной почве, да еще за такой короткий срок взрастить светскую благородность и породистость?! Таких чудес природой не предусмотрено.

До замужества Татьяна, напичканная надуманными романическими страстями, была настолько безлика, настолько неинтересна, что Онегин за два года с легкостью ее забыл, как будто ее и не было, и вид этой великосветской дамы «напомнил смутно ему забытые черты» – смутно! Едва-едва.

Обратившись к князю, он узнает, что это действительно Татьяна и что она жена этого самого князя.

И вот князь подводит Онегина к Татьяне. Ба, какая встреча! И это после такой долгой разлуки, и после всех страданий, после такого безответственного письма и неприличных хождений в кабинет – казалось бы, как много душевных сил вложила она в этого человека! Во всяком случае, если верить ее словам.

А уж как, наверно, плакала, выходя замуж за нелюбимого, как рыдала, понуро идя в супружескую постель (во всяком случае, если забыть ее радость по поводу отъезда в Москву).

И вдруг такая неожиданная встреча. Да тут надо иметь железные нервы, чтобы ничем не выдать своего внезапного волнения! А откуда же взяться железным нервам у чувствительной девушки? У чувствительной девушки железных нервов отродясь не водилось.

Ну, тогда нужна железная выучка – однако и ей неоткуда взяться. Столь уникальная способность владеть собой в момент душевного потрясения – а нежданная встреча с любимым после долгой разлуки для всякого потрясение – такая способность приобретается только вместе с горьким опытом. Но никакого горького опыта у Татьяны нет и никогда не было, если не считать ее фальшивые, надуманные страсти. Однако в Татьяне не дрогнул ни один мускул:

Княгиня смотрит на него...
И что ей душу ни смутило,
Как сильно ни была она
Удивлена, поражена,
Но ей ничто не изменило:
В ней сохранился тот же тон,
Был так же тих ее поклон.
Ей-ей! не то, чтоб содрогнулась
Иль стала вдруг бледна, красна...
У ней и бровь не шевельнулась;
Не сжала даже губ она.
Хоть он глядел нельзя прилежней,
Но и следов Татьяны прежней
Не мог Онегин обрести.

И не мудрено, что не дрогнул – она ведь уже давно забыла про Онегина! Он перестал быть предметом ее искусственной страсти. В силу вступила другая схема, вот и все. Она сейчас пребывает в клише не влюбленной чувствительной девушки, а светской замужней дамы. Поэтому Онегин для нее сейчас – такой же гость, что и все. Без вензелей и кроссов по аллеям. Вот почему она так невозмутима – нет причины для волнений. Ведь сейчас перед ней стоит не объект для влюбленности, а некий гость, участник раута.

И если Онегин – от неожиданной встречи и внезапно нахлынувших чувств - не в силах произнести ни слова, то она преспокойно заводит с ним беседу ни о чем:

С ней речь хотел он завести
И — и не мог. Она спросила,
Давно ль он здесь, откуда он
И не из их ли уж сторон?
Потом к супругу обратила
Усталый взгляд; скользнула вон...
И недвижим остался он.

Ну, если она всем предлагает такие простые вопросы («давно ль он здесь», «откуда он»), после которых смотрит усталыми глазами в сторону и уходит, то обнаружить в ней примитивность ума получиться очень не скоро…

«Не из их ли уж сторон?» – спрашивает она. То есть от матери она никаких вестей о нем не получала – похоже, ни разу и не спрашивала о нем! Вот так любовь… Кстати, и с мужем своим об Онегине она тоже не говорила – муж даже не в курсе, что Онегин сосед Лариных по именью. Да и она понятия не имела, что Онегин ее мужу «родня и друг».

Далее Онегин долго удивляется, куда это делась та девочка, «от которой он хранит письмо, где сердце говорит, где всё наруже, всё на воле». Он так до сих пор и не догадался, что все ее письмо составлено из книжных выражений, что никакого сердца там нет.

Он уезжает домой – «задумчив».


30. «ЗАКОНОДАТЕЛЬНИЦА ЗАЛ»

Спать Онегин ложится поздно, однако на следующий же день, не успел он проснуться, как «ему приносят письмо: князь N покорно просит его на вечер». То есть его приглашает муж Татьяны:

«Боже! к ней!..
О буду, буду!» и скорей
Марает он ответ учтивый.

Однако вряд ли она не знала о том, что ее муж пригласил Онегина. И если уж она действительно решила порвать с ним все отношения, то она могла бы попросить мужа не звать Онегина, отговорившись хотя бы тем, что тот убил Ленского и тем стал ей неприятен. Но Татьяна против визита Онегина не возражает.

*
В десять вечера, еле дождавшись назначенного часа, Онегин мчится в дом к генералу. Приехав раньше всех, «он с трепетом к княгине входит». Татьяну он застает в одиночестве – «и вместе несколько минут они сидят». Онегин молчалив, угрюм и неловок. Татьяна же, как и в прошлый раз, «спокойна и вольна» – то есть опять в ней не проявляется ни грамма чувств, даже ни тени любопытства.

Вспомним: на балу по случаю своих именин Татьяна точно так же внезапно встретила Онегина – точно так же внезапно! Какая же у нее была реакция тогда? А тогда она вся затрепетала, покрылась бледностью и одновременно «страстным жаром», от которого ей стало «душно» и «дурно», а в глазах у нее появились слезы. И все это на глазах у соседей. А еще за полгода до этого, после письма, она и вовсе опрометью кинулась бежать, как только увидела Онегина в окно.
Реакции, говорящие о полном неумении и даже невозможности Татьяны держать себя в руках, управлять собой!

Откуда же теперь, всего лишь два года спустя и без всяких душевных потрясений - взялось в ней такое владение собой? Повторюсь, такая выдержка (если это выдержка, а не что-то другое) не является природным свойством – она приходит с годами и с опытом. Также подобные железные нервы (если это железные нервы) бывают у профессиональных лжецов и шулеров.
У Татьяны никакого опыта нет, ему даже и неоткуда было взяться, и она не шулер и не лжец. Да это и не ложь, это даже не сокрытие эмоций – это просто их отсутствие.
А вот видимость эмоций у Татьяны создают схемы. Когда она была простой девицей мелкого дворянского пошиба, книжные клише предписывали ей рисовать вензеля, бледнеть и кидаться вон из дома. Но когда она стала княгиней, те же давно и навеки заученные ею клише предписывают ей совсем другое поведение – быть небрежной и величавой. Причем постоянно. И это очень существенный момент.

Все мы можем повторить чужую позу. И даже существовать в ней некоторое время. Но жить в ней – не сможем. Попробуйте. Вот вы были простой смешливой болтушкой. И вдруг вы – с замашками королевы. Каждый день. Это несвойственно вашей натуре. Вы заболеете от этого. Однако Татьяна с удовольствием повторяет чужие замашки каждый день, снова и снова, с утра и до вечера. И даже не повторяет – она просто живет внутри чужих схем – «воображаясь героиней своих возлюбленных творцов…»

*
Онегину тягостен пустой разговор с Татьяной. Но вот появляется князь, и беседа оживляется. Тут и гости подоспели. Шум, разговоры! То «легкий вздор сверкал» («без глупого жеманства»), то «разумный толк» («без пошлых тем»). Однако, заметим, это вовсе не Татьяна сверкает остроумием, это вовсе не ее слова содержат «разумный толк без пошлых тем» – Татьяна, как всегда, молчит. Тем и сходит за умную. Да и вряд ли за два года она превратилась в остроумного интересного собеседника.

Еще два года назад ее речи показались ее ровесницам жеманными – т.е. искусственными и напыщенными. Этими речами Татьяна изъяснялась на тот момент целых восемнадцать лет. Речь – портрет человека, его внутреннего устройства. Столь кардинально поменять свое устройство за два года нельзя.

Но зато можно войти в чужую роль, откопироваться некой «равнодушною княгиней» и «неприступною богиней», для чего следует всего-то молчать и передвигаться неспешно с визуальными признаками небрежности и величавости (см. любой эпистолярный роман)– и в молчании новоиспеченной княгини тут же обнаружат многозначительность, а в неспешности величавость. И мистификация готова. Остается только смотреть и удивляться:

Как изменилася Татьяна!
Как твердо в роль свою вошла!
Как утеснительного сана
Приемы скоро приняла!

Вот именно. Была Татьяна аж восемнадцать лет вечно плаксивой, пугливой, молчаливой, скучной уездной барышней с жеманными речами из сентиментальных книжек – и вдруг стала «величавой» и «небрежной» «законодательницей зал». При встрече с Онегиным бледнела и со всех ног кидалась в аллею – и вдруг сидит, холодна и величава, и ни тени страсти на лице. Как такое получается?

А вот как. Сначала она вообразила Онегина героем своих любимых книг – других книг она ведь и не знала. И такой Онегин ей очень понравился – он полностью подходил под образ ее любимых книжных героев:

Любовник Юлии Вольмар,
Малек-Адель и де Линар,
И Вертер, мученик мятежный,
И бесподобный Грандисон...
<...>
В одном Онегине слились».

И она вела себя в соответствии с теми клише, которые и включали таких героев, т.е. влюбилась и страдала на пустом месте. Бледнела. Трепетала. Рисовала вензеля, глаз не могла поднять, и т.д.

Но позже, в кабинете Онегина, она обнаружила, что на свете существуют другие книги – их выбор показался ей странным. Как будто она вообще могла иметь представление о выборе. И там, начитавшись отметок на полях, пришла к выводу, что Онегин – точная копия совсем других героев из совсем других книг. Непривычных и непонятных Татьяне.

На эти другие книги она перестроиться не могла. Существование иных книг и иных героев ее собственные книжные схемы не вмещали, такой Онегин не был в них прописан. Она просто не знала, как себя вести с таким героем – ее собственные книжные клише не давали ответа на этот вопрос. И Онегин прекратил свое существование в ее мозгу. Она о нем просто перестала думать – в тех выражениях, в каких думала. А стало быть, он и вовсе перестал для нее существовать.

Со временем и в силу изменившихся обстоятельств в ее голове всплыли другие шаблоны – и теперь при встрече с Онегиным она ведет себя в соответствии с этими новыми клише.

И как же она себя ведет?

Она встречает гостей – в определенных выражениях и в определенной позе стоя или сидя. Она даже не применяет хитроумный способ – «с ученым видом знатока хранить молчанье в важном споре». Она просто молчит – без всяких затей. Никто не слышит от нее ни умных аргументов, ни остроумных реплик – одни расхожие выражения, одни скопированные ею стандарты поведения.

По сути своей, ее поведение скудно – но эту нищету как раз и принимают за сознательный аскетизм в попытках найти такой скудости какое-нибудь если не объяснение, то хотя бы оправдание.

31. ОНЕГИН ВЛЮБИЛСЯ

Итак, Онегин влюбился. Он бы никогда этого не сделал, но ему не повезло: его собственный здравый смысл уверил его когда-то, что то опасное, компрометирующее письмо юная девушка могла написать ему исключительно под воздействием искренности и наивности. Ему и в голову не пришло, что такое письмо можно было написать также по глупости или душевному нездоровью. Именно воспоминание об этой придуманным им самим искренности Татьяны и делает ее нынешнее спокойствие таким привлекательным для него.

Каждый день он ездит к ней – и, заметим, ни разу не получает отказа. Кое-кто из критиков усмотрел-таки в этом безнравственность Татьяны. Но дело в том, что она так ведет себя вовсе не потому, что в ней вдруг обнаружилась нечестность. Вовсе нет. Просто, повторюсь, она не видит больше в этом Онегина того самого Онегина – она больше не идентифицирует их. Ее картонные страсти давно уступили место другим клише. А однажды попав в клише, она уже из него не выйдет – до очередной смены декораций.

Так и сейчас. Она вошла в роль княгини и хозяйки – и она так и будет ее исполнять, пока какой-нибудь и чей-нибудь новый внешний жест не выбьет ее из принятых границ клише. Она даже не замечает, что он ухаживает за ней!

Он счастлив, если ей накинет
Боа пушистый на плечо,
Или коснется горячо
Ее руки, или раздвинет
Пред нею пестрый полк ливрей,
Или платок подымет ей.

Но все это идет мимо ее мозга. Эти движения Онегина никак не воздействуют на смену клише. Татьяна – недоразвитое существо, не способное к самостоятельной логике. Поэтому, как бы он ни накидывал ей боа, как бы ни касался ее руки, как бы не подымал ей платок – «она его не замечает, как он ни бейся, хоть умри».

При этом действительно – «кокетства в ней ни капли нет», но вовсе не потому, что кокетства «не терпит высший свет» – чтобы это понять в два года, нужно иметь природную наблюдательность, подвижность ума и психики, а также опыт проб и ошибок. Однако Татьяна приобретает княжеские замашки буквально внезапно – только что была провинциальной девицей с жеманной речью, и вдруг нате вам, княгиня!

Ее нынешнее поведение настолько естественно, что даже неестественно. Если она скрывает истинные чувства – то вот так тщательно их невозможно скрыть никому, только роботу (если бы он их имел). Чувства живому человеку вообще невозможно скрыть надолго, а если их вдобавок постоянно подвергают внезапностям, неожиданностям (то боа накинет, то руки коснется – все это внезапно), то именно внезапность хотя бы однажды застанет чувство врасплох и заставит его выскочит наружу.

Но у Татьяны наружу так ничего и не выскакивает, и Онегин замечает этот нонсенс: «Ей иль не видно, иль не жаль». А ей и не видно и не жаль одновременно…

В результате своей безответной любви – а вернее сказать, в результате самообмана, подкрепленного нелогичностью превращения Татьяны, что никак не укладывается у него в голове и в итоге заставляет делать неверные выводы, – Онегин заболевает:

Онегин сохнет — и едва ль
Уж не чахоткою страдает.
Все шлют Онегина к врачам,
Те хором шлют его к водам.

Однако какая разница! Татьяна из-за своей – казалось бы, такой же страстной и неразделенной – любви к Онегину всего лишь бледнела и плакала, рисовала вензеля и бегала по аллее. Онегин же болен чуть не чахоткой – болен всерьез. Он сохнет. Он умирает от любви – «он заранее писать ко прадедам готов о скорой встрече».

Его больной внешний вид настолько бросается в глаза, что ему советуют обратиться ко врачам – и он идет, и эти врачи действительно осматривают его – вон как дело серьезно обернулось! – и шлют его на воды. Но – «он не едет».

Время идет. Болезнь усугубляется. Вот уж у него и рука становится слабой – он совсем потерял силы. А что же Татьяна? «А Татьяне и дела нет» – она в упор не замечает его состояния, хотя он так часто ездит к ней, что такое равнодушие с ее стороны становится уж вовсе неприличным. Друзья, знакомые – все с тревогой замечают его больное состояние. Со стороны же якобы любящей его Татьяны - даже ни одного вопроса о его здоровье! Пусть даже самого официального - ни одного. Ни тревоги, ни беспокойства за него.

И вот он пишет ей «страстное посланье», он решает прямо сказать ей о своей любви, поскольку «сердечное страданье уже пришло ему невмочь».

…больной,
Княгине слабою рукой
Он пишет страстное посланье.

*
Помните мой рассказ про Риту, которая пришла ко мне обсудить свое литературное произведение? Его незамысловатая мораль заключалась в том, что своими развернутыми объяснениями я сама подсказала Рите правильные выводы, после чего ей оставалось только выдать мои слова за свои собственные мысли.
Так вот точно такая же история происходит и с Татьяной. Она получает письмо Онегина, в котором читает:

Предвижу все: вас оскорбит
Печальной тайны объясненье.
Какое горькое презренье
Ваш гордый взгляд изобразит!

И эти слова являются для нее подсказкой, как же ей себя вести, как ей реагировать на это письмо – разумеется, изобразить горечь с презрением и гордый взгляд. Именно это она и изобразит.

Далее он описывает свои чувства к ней, вспоминает про Ленского («Еще одно нас разлучило... Несчастной жертвой Ленский пал...») и говорит, что это явилось еще одной причиной того, что он навсегда уехал из деревни. И действительно, он очень глубоко пережил смерть друга, и даже спустя несколько лет он все еще помнит о нем – в отличие от Татьяны. А потом снова невольно выдает ей инструкцию к действию:

Боюсь: в мольбе моей смиренной
Увидит ваш суровый взор
Затеи хитрости презренной —
И слышу гневный ваш укор.

Так оно немедленно и получится! Татьяна в его мольбе тут же поспешит узреть «суровым взором» «затеи хитрости» и выдать «гневный укор» по этому случаю, который все критики поголовно почему-то принимают за высшие духовные достижения Татьяны.

Но все это будет чуть позже. Тем не менее к проявлению презрения и гнева она уже приступила, и в точности так, как подсказано в книжках – демонстрируя презрение и гнев гробовым молчанием.

Он пишет ей еще дважды. Но в ответ опять тишина. Тогда, больной, истерзанный, измученный, он едет в некое собранье, где может встретиться с ней. И ему повезло!

В одно собранье
Он едет; лишь вошел... ему
Она навстречу. Как сурова!
Его не видят, с ним ни слова;
У! как теперь окружена
Крещенским холодом она!
Как удержать негодованье
Уста упрямые хотят!

Итак, инструкция, которую невольно дал ей в своем письме сам Онегин, воплощается – она сурова, холодна и в негодованье. При этом с ее стороны – при очередном взгляде на больного Онегина – опять ни грамма состраданья к нему, ни секунды переживания за его здоровье:

Вперил Онегин зоркий взгляд:
Где, где смятенье, состраданье?
Где пятна слез?.. Их нет, их нет!
На сем лице лишь гнева след...

Однако не только гнев видит он – также усматривает Онегин на ее лице и след «боязни тайной, чтоб муж иль свет не угадал проказы, слабости случайной». О какой такой проказе и случайной слабости Татьяны идет тут речь? Чего она вообще могла бояться, демонстрируя лишь гнев и полное отсутствие сострадания? Да, собственно, ничего. Разве что вот о чем мог догадаться муж – что Онегин не просто ухаживает за ней, а ухаживает при ее полном попустительстве, поскольку его ухаживаний она не пресекает и не ставит мужа о них в известность. А ведь именно так она себя и ведет.

32. ОТКАЗ ТАТЬЯНЫ

Итак, после короткой встречи в очередном Собрании Онегин снова уезжает ни с чем. Его депрессия прогрессирует. Он решает больше никогда не видеться с Татьяной и вообще уйти от всех. Онегин запирается в доме и с головой погружается в чтение. Мысль о Татьяне ноет в нем, преследует его, и без того чрезвычайно болезненное состояние Онегина ухудшается. Его начинают посещать видения; выдуманные книжные истории, перемежаясь с воспоминаниями, наслаиваются на его прошлое, на его чувства. Его эмоции оказываются настолько сильны, что, достигнув пика, полностью блокируют его сознание – «и постепенно в усыпленье и чувств и дум впадает он», и в этом усыпленье ему снова и снова грезится Ленский, его давняя душевная боль, и он снова слышит свои же слова, которые произнес над убитым другом:

То видит он: на талом снеге,
Как будто спящий на ночлеге,
Недвижим юноша лежит,
И слышит голос: что ж? убит.

Воспоминание об убитом друге сменяется видением врагов, изменниц, клеветников, трусов, презренных товарищей, и среди этих неприятных теней вдруг видится ему Татьяна, «сельский дом — и у окна сидит она... и все она!..»
Его разум на грани помешательства, он начинает путаться в этих видениях – «он так привык теряться в этом, что чуть с ума не своротил».

Так прошла зима.

*
Учитывая, что вид Онегина уже давно был чрезвычайно лихорадочным, так что его знакомые в один голос находили его больным; и учитывая также, что в последний раз, когда он встретился с Татьяной в неком Собрании, он выглядел и еще того хуже; учитывая все это, Татьяна должна была бы обеспокоиться его исчезновением и вообще жив ли он. То он забрасывал ее письмами, искал встречи – и вдруг пропал, да еще так надолго. Да уж не при смерти ли он?
Однако никакого волнения или хотя бы беспокойства по поводу его здоровья и жизни Татьяна так и не проявляет. Может, это и есть настоящая любовь и духовность?..

Пришла весна, и Онегин, не успевший умереть или сойти с ума, хотя был чрезвычайно близок и к смерти и к сумасшествию одновременно, приходит в себя – весна «живит его». Вернее, даже не столько его самого, сколько мучительное его желание снова увидеть Татьяну – весна это желание возрождает, делает окончательно нестерпимым:

Дни мчались; в воздухе нагретом
Уж разрешалася зима;
И он не сделался поэтом,
Не умер, не сошел с ума.
Весна живит его: впервые
Свои покои запертые,
Где зимовал он, как сурок,
Двойные окны, камелек
Он ясным утром оставляет,
Несется вдоль Невы в санях.

И вот после продолжительного отсутствия Онегин – заметим: «на мертвеца похожий» – весенним утром вновь входит в княжеский дом. В прихожей ни души, в зале тоже, и он беспрепятственно добирается до покоев Татьяны. Она в этот момент никак не ожидает встречи с ним, а потому он снова застает ее врасплох – читающей письма Онегина и проливающей над ними потоки слез, при этом самого Онегина она в этот момент не замечает:

Княгиня перед ним, одна,
Сидит, не убрана, бледна,
Письмо какое-то читает
И тихо слезы льет рекой,
Опершись на руку щекой.
О, кто б немых ее страданий
В сей быстрый миг не прочитал!
Кто прежней Тани, бедной Тани
Теперь в княгине б не узнал!

Он в порыве чувств бросается к ее ногам – и тут происходит чудо: при виде Онегина она вздрагивает.

Заметим: нынешний приход Онегина точно такой же неожиданный, как и все остальные его появления в этом доме. Однако если в прошлые встречи с ним – такие же внезапные при этом – она никак не выказывает ни единого чувства по этому поводу (и такое отсутствие эмоций как раз и принимается критиками за железную выдержку), то теперь почему-то выказывает. Интересно почему?

Ответ прост: все дело в той роли, в той схеме, в том клише, в котором Татьяна пребывает в каждую встречу. В прошлые разы она пребывала в роли хозяйки дома – и Онегин был для нее просто гостем, а потому и эмоций к нему не было никаких (какие могут эмоции в отношении очередного гостя?). В последнюю встречу в Собрании, куда Онегин поехал после своего письма, она пребывала в той роли, которую определил ей сам Онегин в своем же письме – в роли гнева и негодованья.

На этот же раз она избавляет себя от скуки и безделья романтическим развлечением, которое (я нисколько не сомневаюсь в этом) она миллион раз читала в любовных романах – посредством перечитывания онегинского письма она предается воспоминаниям о своих давних придуманных чувствах к нему, высосанных, как мы помним, из пальца. А заодно, следуя все тем же книжным клише, горюет о невозможности ему принадлежать, поскольку замужем за хорошим человеком.

Ну и как бы поступила книжная героиня при неожиданном появлении своего возлюбленного? Она бы вздрогнула. Вот Татьяна и вздрагивает – на этот раз. При этом глядит на Онегина не только «без гнева» (гнев данной сценой и ролью не предусмотрен), но также и «без удивления», а вот это уже удивительно.

Вот вы бы, например, удивились или нет, если бы внезапно в комнату вошел человек, о котором вы только что думали и которого не видели несколько месяцев? Думаю, очень бы удивились. А вот Татьяна нисколько не удивляется. Почему?

Да потому, что в книжках именно так все и происходит – она бы, наоборот, удивилась бы, если бы этого не произошло! Помните, как она была уверена, что Онегин тотчас же бросится ней по аллее? А уверена в этом она была только потому, что в романах герои всегда тотчас же бросались за героинями.

Так и здесь – в мозгу Татьяны, болезненно склонной к замещению реальности, прочно укоренилась художественная картинка из романа: вот героиня льет слезы над письмом возлюбленного, и тут он внезапно появляется собственной персоной! Поэтому-то она и уверена, что с ней именно так все однажды и произойдет. Именно так, по странному стечению обстоятельств, все и происходит.

И вот она смотрит на Онегина («на мертвеца похожего») и видит «его больной, угасший взор, молящий вид, немой укор» – и, утверждает автор, «ей внятно все». То есть болезнь Онегина ей и на этот раз оказалась не внятна, поскольку она его о здоровье и на этот раз не удосужилась спросить, но зато на этот раз ей вдруг стало внятно, что он в нее влюблен и страдает.

Но почему же только на этот? А потому, что в тот момент, когда героиня льет слезы над письмом своего возлюбленного, оплакивая свою погибшую любовь к нему, этот самый возлюбленный может внезапно появиться только по одной причине – чтобы снова умолять ее о любви, попутно от этой любви страдая. Так во всех книжках написано.

Ну и раз уж такой момент, раз уж он и к ногам ее бросился, жадно припав устами к ее руке (как и положено герою), то и она ведет себя соответственно схеме:

Она его не подымает
И, не сводя с него очей,
От жадных уст не отымает
Бесчувственной руки своей...

Вот оно как. То есть встретиться с Онегиным на людях она боялась. А вот теперь – позволяя ему целовать руку, и жадно целовать, да еще находясь у ее ног! – она не боится. А вдруг кто войдет? Да хоть тот же муж. Нет, не боится. А ведь сцена длится долго – «проходит долгое молчанье». А она все не боится и не боится. Тот же вопрос – почему? Почему в том Собрании – всего лишь случайно встретив ищущего ее Онегина и изобразив на лице гнев и негодованье, полностью подтверждающие ее невиновность в этой встрече, – почему тогда Онегин заметил-таки в ее лице след «боязни тайной, чтоб муж иль свет не угадал проказы, слабости случайной»? А сейчас – при полном обвинительном комплекте (Онегин у ее ног, целует ей руку, интимная обстановка) – никакого следа «боязни тайной» нет и в помине?

Тот же вопрос – тот же ответ. Просто в ее голове – очередная картинка из романа, не предполагающая опасений. Кстати, этой картинкой может стать весьма похожая сцена из романа В.-Ю. Крюденер «Валери» – там юный Густав де Линар полюбил не менее юную, но еще более прекрасную Валерии, супругу некоего графа. Эта самая Валери оказывается настолько высоконравственной особой, что даже и мысли не допускает о том, что чуть менее высоконравственный де Линар может позволить себе любовь к замужней даме. Тем не менее он позволяет и даже рыдает, стоя перед ней на коленях и страстно целуя ей… нет, не руки, а всего лишь подол ее платья, но все равно красиво. Однако, догадавшись наконец, что от Валерии толку не будет, юный де Линар покончил с собой.

Вот такая нездоровая история, совершенно не достойная подражания.

Но мы отвлеклись.

Наконец она это долгое молчанье прерывает. Но вовсе не для того, чтобы поинтересоваться наконец его здоровьем – все-таки у Онегина ««больной, угасший взор», и все-таки он «на мертвеца похожий», и все-таки не появлялся несколько месяцев, и все-таки следы такого перенесенного нездоровья сильно бросаются в глаза и у любящего человека обязательно должны вызвать тревогу. Однако, повторяю, ни единого грамма беспокойства за его здоровье у Татьяны как не возникало, так и не возникает. Ее сознание занято другим – она четко знает, какая сцена должна последовать за этим припаданием к ногам и целованием рук.

Проходит долгое молчанье,
И тихо наконец она:
«Довольно; встаньте. Я должна
Вам объясниться откровенно…»

Объяснение Татьяны заключается в следующем: она любила Онегина, но в ответ в его сердце нашла «одну суровость» и «взгляд холодный», при воспоминании о которых у нее до сих пор «стынет кровь», упрекает его Татьяна. Однако, тут же противоречит она сама себе, «вас я не виню: в тот страшный час вы поступили благородно». И даже более того: «вы были правы предо мной: я благодарна всей душой». Но, продолжает Татьяна, раньше, когда я была лучше и моложе, я вам почему-то не нравилась, а вот теперь, когда я княгиня, «что ж ныне меня преследуете вы?»

И, задав этот риторический вопрос, сама же на него и отвечает – вернее, не сама, конечно, а попросту озвучивает то, что неоднократно читала в романах, и что сам же Онегин и подсказал ей в своем письме, и что она однажды уже использовала в виде визуального «гнева» и «негодованья». Вспомним, что написал ей Онегин:

Боюсь: в мольбе моей смиренной
Увидит ваш суровый взор
Затеи хитрости презренной —
И слышу гневный ваш укор.

Услышав в этих словах вовсе не тот смысл, который вкладывал в них Онегин (а он вкладывал в них всего лишь боязнь быть неверно понятым ею), да и вовсе не имея способности видеть смысл в чем бы ни было, Татьяна попросту делает то же, что и всегда –воспринимает буквально эти онегинские слова (подкрепленные точно такими же сценами из романов). Ведь он же сказал: «Боюсь <…> увидит ваш суровый взор затеи хитрости презренной» – вот именно затеи хитрости она тут же и увидела. Если бы он, напротив, сказал, что ее суровый взор увидит благородство помыслов, она бы увидела благородство помыслов. Но что сказано, то сказано, а потому Татьяна, неотступно следуя невольной подсказке, и подтверждает то, что ей невольно подсказано:

Зачем у вас я на примете?
Не потому ль, что в высшем свете
Теперь являться я должна;
Что я богата и знатна,
<…>
Не потому ль, что мой позор
Теперь бы всеми был замечен,
И мог бы в обществе принесть
Вам соблазнительную честь?

Однако удивительно, как в этой отповеди критики с удовольствием усматривают какой-то священный супружеский долг и какую-то немыслимую жертву. И в упор не замечают вот этих ее слов. А ведь как раз из этих слов и становится совершенно ясно, что отказывает она ему вовсе не из-за супружеского долга, а всего лишь из-за боязни, что он добивается ее из гонора, что как только она ему отдастся, их любовная связь будет тотчас же предана Онегиным огласке из желания получить в обществе честь соблазнителя, которому по силам даже такая неприступная твердыня, как вот эта княгиня и законодательница зал.

Именно с этих опасений она и начинает свою отповедь. Именно это подозрение она и ставит ему в наипервейший упрек, причем постоянно это подозрение подчеркивает и то и дело возвращается к нему, называя любовь Онегина «обидной страстью» и «чувством мелким», а самого Онегина «чувства мелкого рабом», попутно укоряя его в отсутствии уважения и жалости к ней.

…колкость вашей брани,
Холодный, строгий разговор,
Когда б в моей лишь было власти,
Я предпочла б обидной страсти
И этим письмам и слезам.
К моим младенческим мечтам
Тогда имели вы хоть жалость,
Хоть уважение к летам...
А нынче! — что к моим ногам
Вас привело? какая малость!
Как с вашим сердцем и умом
Быть чувства мелкого рабом?

Далее она долго перечисляет Онегину все прелести своего княжеского существования, называя это «постылой жизнью», «мишурой» и «ветошью маскарада», однако не забыв упомянуть «весь этот блеск», а также «мои успехи в вихре света, мой модный дом и вечера». Но, правда, с эффектным оттенком снисходительности – дескать, «что в них?». И даже с уверениями, что все это она запросто готова отдать «за полку книг, за дикий сад, за наше бедное жилище».

После чего последовал тот самый, обожаемый критиками, душещипательный рассказ о том, что замуж за князя она вышла только потому, что ее «с слезами заклинаний молила мать» и что собственно князь тут совершенно случайное звено, поскольку «для бедной Тани все были жребии равны».

Меня с слезами заклинаний
Молила мать; для бедной Тани
Все были жребии равны...
Я вышла замуж.

Ни одного слова правды тут нет – как я уже говорила, далеко не все жребии были для нее равны (деревенских женихов она почему-то отвергла, а вот за князя таки вышла), да и матери вряд ли пришлось ее умолять и заклинать, поскольку, как мы помним, поездку в Москву – именно с целью найти там ей жениха – Татьяна восприняла ну очень с большим энтузиазмом.

Свой монолог она заканчивает сценой из «Новой Элоизы». Помните Юлию и Сен-Пре, когда Юлия, выйдя замуж за благородного господина де Вольмара, объясняет возлюбленному, что долг супружеской чести повелевает ей отказаться от его любви? То же самое делает и Татьяна. Сначала она сообщает Онегину убедительную просьбу ее оставить, после чего говорит, что любит его – видимо, исключительно для того, чтобы ему легче было ее оставить. После чего объясняет про супружеский долг:

Вы должны,
Я вас прошу, меня оставить;
Я знаю: в вашем сердце есть
И гордость и прямая честь.
Я вас люблю (к чему лукавить?),
Но я другому отдана;
Я буду век ему верна.

Она уходит, и вовремя, ибо «шпор внезапный звон раздался, и муж Татьянин показался». И на этом автор прощается с нами, оставив Онегина стоять – «как будто громом поражен».

ЭПИЛОГ

Критики до сих пор выдвигают версии, что же с Онегиным могло бы случиться дальше, продлись поэма, стали они бы любовниками или нет, и как вообще сложилась бы их судьба. Выскажу свое предположение и я.

В замещенной реальности Татьяны образ Онегина некогда являлся воплощением пяти персонажей, трое из которых умерли, причем двое – из-за неразделенной любви (Вертер и де Линар). Поэтому логично предположить, что Татьяна ожидает от Онегина чего-то подобного. Так что, скорее всего, она какое-то время будет ждать вестей о его смерти – в полной уверенности, что он обязательно убьет себя, как и положено страдальцам в ее замещенной реальности.

Но этого, скорее всего, не случиться – раз уж тяжкий зимний кризис депрессии Онегина благополучно с весной миновал, то вряд ли с ним случится еще один кризис такой же силы, действительно способный свести его в могилу.

И если он к тому времени все-таки оставит свою идею добиться благосклонности Татьяны, то очень скоро она попросту забудет о нем, переключившись в своей замещенной реальности на другой объект, подходящий под ее очередную схему, и скорее всего, этим новым объектом станет ее муж.


март–апрель 2008



Читатели (10641) Добавить отзыв
К Татьяне Лариной у меня всегда было двойственное отношение, поэтому, когда в школе предлагали писать сочинение на тему об этой героине, то я всегда выбирала "свободную" тему.
Прошло много лет. И вот, однажды, я брала интервью у современного писателя Владимира Лазаря. В разговоре я услышала и его похожее мнение, правда, разговор идет о романе "Война и мир" Л.Н. Толстого, о героинях, образы которых нам всегда предлагались как образец женственности и непорочной чистоты. Приведу небольшой отрывок:
"- Стыдливость, скромность – отжившие понятия? Не соглашусь. Давайте вспомним классику. Марья Болконская – стыдлива, с верой в сердце. И судьба ее устроилась в отличие от бесстыдницы Эллен.

-- Марья Болконская, как тип, нужна была Толстому, чтобы показать дворянку на пути богоискательства. Конечно, это духовно зрелая натура. Но кто бы к ней посватался, если бы не состояние и титул? Николай Ростов гонялся за богатством. Пылких чувств он не испытывал. А когда женился – весь в хозяйстве. Не думаю, что она с ним счастлива. Страницы их семейной жизни более похожи на отчет.

-- Были женихи и до него. Курагин, например. Богат, красив…

-- Анатоль Курагин явился с предложением и в тот же вечер стал приставать к прислуге. По сути дела, такой же ферт, как и Ростов. Она его сразу раскусила.

-- Но есть еще Наташа… Столетие прошло, а на нее равняются.

-- Лев Толстой вовсе не стремился делать из нее икону. Она не такая белая и пушистая, как ее толкует критика. «Зачем я пропадаю? Дайте, дайте мне его (Болконского)». Это ее слова. Ну и бежать с Курагиным, будучи помолвленной… Ростова – бесприданница. Романтичность – ее девичье оружие. Как только она вышла замуж и родила детей, то оказалась расчетливой и деспотичной. Пьер у нее под каблуком. Так что, для кого пример, а для других – не очень. Нельзя однозначно толковать литературный образ. Не следует также предлагать его как панацею в деле воспитания. Этим можно сбить с пути, дезориентировать. И так хватает всяких идиллических натур, не приспособленных для жизни. Русская классическая литература не потеряла своей ценности. Это величайший эталон для сочинителей. Но жизнь ушла вперед. Нужно рассказывать о том, что происходит в наши дни. Читатель сам увидит, кому из героев можно подражать…

-- Но как то дико, когда первыми бросаются на шею… Молодые люди встретились, страсти разгорелись, с инициативой выступает девушка. Это нонсенс.

-- И норма тоже. Вспомните Набокова. Хотя бы одну из сцен, где Лолита искушает Гумберта… Все дело в соответствии моменту. В любовных делах ложно понимаемая скромность может навредить. И, наоборот, раскованность, напор могут привести к успеху".
09/12/2011 10:28
Забавно и противно одновременно. Автор принадлежит к тому типу личностей, которым природа художественного творчества чужда сама по себе, но тем не менее они упорно штудируют художественную литературу. Зачем? А кто их знает... Наверное чтобы в очередной раз убедиться в своей здравости, жизнеспособности, рациональности и т.п., а заодно и других в этом убедить. Сразу Тэффи вспомнилась - её рассказ про круглых дураков. Больше не буду писать - очень нехороший автор :-(
12/01/2009 20:35
Блестяще! Однако, как медику, очень хотелось бы знать конкретный диагноз, поставленный Татьяне Лариной. А то словосочетание "психически нездорова" звучит, хотя и внушительно, но не совсем убедительно. Отклонений от нормы описана масса, все это серьезно и со знанием дела аргументировано. Итак: чем болеет Татьяна Ларина?
С огромным интересом, Регина.
12/09/2008 17:10
<< < 1 > >>
 

Литературоведение, литературная критика