ОБЩЕЛИТ.NET - КРИТИКА
Международная русскоязычная литературная сеть: поэзия, проза, литературная критика, литературоведение.
Поиск по сайту  критики:
Авторы Произведения Отзывы ЛитФорум Конкурсы Моя страница Книжная лавка Помощь О сайте
Для зарегистрированных пользователей
логин:
пароль:
тип:
регистрация забыли пароль
 
Анонсы

StihoPhone.ru

Российская контрреволюция, и ее вполне беспристрастный анализ

Автор:
РОССИЙСКАЯ КОНТРРЕВОЛЮЦИЯ.


ЕЕ ВПОЛНЕ БЕСПРИСТРАСТНЫЙ АНАЛИЗ



На это произведение автора

вдохновило прочтение книги

Василия Голованова «Нестор Махно»



Наиболее острой и обильно кровоточащей проблемой всей российской контрреволюции само собою вот являлось именно то, что она сколь и впрямь безнадежно погрязла в той еще стародавней, беспардонно бесстыжей имперской коррупции. 
Оная по самому уж прямому праву наследования ей явно досталась именно от той до чего только скоропостижною смертью внезапно скончавшейся православной монархии.

Однако, даже истекая кровью на потеху безжалостных ко всему в этом мире полностью так осоловело равнодушных обывателей, дух российского старого правопорядка еще довольно долго бился затем в судорогах мучительной, предсмертной агонии. 
И было бы совершенно уж нисколько неверно во всех грехах разом огульно обвинять именно тех бесславных и до чего только нелепых разрушителей всего того, что даже и по запаху своему еще осмеливалось отдавать навеки вечные, отныне проклятым царским режимом. 
А ведь и вправду во всем том невероятном и безбрежном разброде было сколь же немалое самоучастие тех, кто всецело так олицетворял собою пламя вездесущего преображения всего существующего общества, в некие аляповато яркие розовые тона. 

Сладко дремлющий, неистово стремящийся к пробуждению разум сколь явно где-то вот там, вдали углядел те сказочные замки вовсе-то доселе никому неведомого грядущего счастья. 
А между тем, та самая вездесущая революционная действительность, в конце концов, вполне так наглядно предстала именно в виде адовой жаровни, а никакого не райского жития-бытия без всего того донельзя пресловутого самодержавного угнетения крайне-то всегда и во всем на редкость невежественного и мозолистого трудового народа. 
Многие былые принципы жизни были напрочь тогда в единый миг снесены, сорваны и растоптаны грубыми сапогами. И во всем том, конечно, нисколько не были виноваты все те вовсе не по своей же воле восставшие «серые» и горемычные массы простого народа. 
Да только во всем том без тени сомнения были, конечно же, виновны не одни лишь те прекраснодушные либералы, что и впрямь до самых зубов, были вооружены сластолюбивыми мечтами о самом наилучшем и бесконечно светлом грядущем…

Нет, уж вину того самого прежнего жизненного уклада, что всецело закостенел в своей твердой раз и навсегда полностью устоявшейся обыденности, никак вот нельзя огульно и безо всякого суда и следствия безапелляционно сбрасывать со всяких счетов. 
Это разве что на тот первый случайно кем-либо брошенный взгляд, до чего только праведнее будет, рассуждать совершенно иначе, превратив всю старую власть в белоснежных агнцев, безвинно убитых иудами большевиками.
Однако данное обобщенное и схематичное представление никак уж вовсе не может, вполне так безупречно соответствовать настоящей, и вовсе ведь непредвзятой исторической правде. 
Старый режим был морально слаб, его рвало и влекло в самые разные стороны. 
Он более чем безвольно погряз во всяческих праздных разговорах о некоем же самом наилучшем грядущем. Достаточно, мол, сделать так или этак, причем за основу всегда бралась никем неоспоримая, светлая блестяще теоретически обоснованная истина…
Ну а затем из нее благодушно вылущивали действительно уж то самое вполне «полноценно здравое зерно», ну а затем его до чего только откровенно сплевывали в оппонента, в выражениях и эпитетах себя при этом подчас нисколько вот совсем не стесняя.
Полностью и неопровержимо доказанные формулы грядущего общечеловеческого счастья, и впрямь-таки искрами тогда сыпались из разговоров всех тех живших в то время интеллектуально развитых людей.
Однако были, они разве что лишь наружно сколь уж весьма ведь ответственно позолочены, и всецело проникнуты житейским тысячелетним опытом всего того когда-либо до нас жившего человечества.
Ну, а внутри всего своего неистово всклокоченного идеями самосозерцания эти люди явно светились извращенно и огульно понятыми ими понятиями светлого и небывало нового добра.
При этом яркая и нарядная картина всего того грядущего, всеобщего счастья в их очах уже была соткана из мельчайших деталей теоретически верно выверенного и обоснованного исключительно ведь совершенно другого людского быта.
Ну, а также в их неуемно странствующих в самых ведь дальних далях абстрактных рассуждений мыслях, присутствовали и довольно многие элементы, куда только более зрелого идейно, широкого общественного существования.
И все эти блики сияющего, словно небеса обетованные навеки вот действительно наилучшего жития-бытия, куда четче давали ощутить оковы всей той треклятой нынешней современности.
Ну а потому и нашлось предостаточно охотников их спешно же всем миром разом разорвать.
А тот еще старый праздную мыслью снизу-доверху пропитавшейся мир, вовсе не был обучен, сам за себя отчаянно и сплоченно бороться плечом к плечу, не выставляя при этом совсем вот никаких локтей…
И то был именно так, постепенно им приобретенный, а вовсе-то не врожденный его недостаток.
А потому и был он безо всякой тени сомнения наскоро и сколь бестрепетно вытеснен илистым мутным потоком, новых житейских веяний. 
Причем во всем этом, несомненно, была до чего немалая часть именно так его весьма горькой, сколь и впрямь безутешной вины. 
И уж произошло - это именно оттого, что вся система той прежней бездонно разом исторически рухнувшей в небытие дореволюционной жизни, попросту ведь дала необычайно широкую, глубочайшую трещину.
А потому и нет ничего удивительного в том, что она никак не справилась с тем пожаром, что был раздут в России двумя войнами с макушки до пят кровавого 20 века. 

Именно Первая Мировая и наточила топор, которым затем и была снесена буйная голова излишне так доверчивого (по отношению к союзникам) в единый миг бесславно обезглавленного царского самодержавия. 
Та великая война была чрезвычайно разорительна для экономики. 
Заеденные вшами людские массы, годами гнили, непонятно, за что, в узких щелях окопов. Их вовсе не требовалось к чему-либо яростно призывать. Они уж и сами были готовы буквально-то ко всему самому наихудшему во всей только где-либо вообще существующей человеческой природе. 

А между тем та царская, самим Господом Богом на трон помазанная власть при любом вот раскладе стремилась до самого конца всеми силами отстаивать те некие уж абстрактные общеевропейские интересы. 
А это и погубило все надежды России на действительно светлое и вовсе-то нисколько небольшевистское будущее. 
Поскольку донельзя все - это раскалило все те давно еще исподволь подогреваемые левой интеллигенцией лютые народные страсти. 

И это при том, что вся идеалистическая убежденность в некоем нерушимом общеевропейском содружестве интересов и амбиций могла существовать разве что в сколь заносчивом воображении некоторых явно вот недалеких наивысших чинов тогдашней Российской Империи. 

Им льстили возвышенные и напыщенные речи всех тех европейских государственных мужей, что были ныне вознесены на самый гребень общемировой истории. 
Однако уж все те их замечательные и прекрасные намерения были нисколько так неосуществимы без более-менее полноценной перековки всего того, что долгими веками, копилось внутри до чего и впрямь необъятно широкого общественного сознания. 

А к тому же еще лидеры европейских цивилизованных государств явно вот аккумулировали в самих себе все свойства окружающего их общества, и разве что весьма искусно прикрывали все - это мишурным блеском всего-то своего слащаво-высокомерного лицемерия. 
А между тем во имя того, дабы этот мир и вправду переменился к чему-либо лучшему, и впрямь вот еще следовало до чего неспешно соскрести с него позолоту священных принципов, а вместо них приобрести принципы милосердные и общечеловеческие.

Разнузданная и воинственная дикость должна была в нем всенепременно сгладиться внутренней самодисциплиной и возвышенной культурой. 
Однако ведь господа либералы в условиях до чего невероятно «затхлой и бесцветной» дореволюционной жизни решительно же собирались переменить жизнь народа, попросту так нахлобучив ему на голову шляпу из теоретически верных благих идей и неистово яростных дум.
А между тем любые воинственно праздные слова разом уж лишали толпу, хоть сколько-то ей исконно свойственного духовного зрения. 
И от всего того извне навязанного простонародью прозрения ему и впрямь-таки более чем наглядно, затем довелось узреть все те цепи до чего вот непристойно прискорбного его повседневного положения…
И ведь никак не могла людская масса при такого рода делах не стать неистово и слепо безлико буйной.
Да и как оно вообще могло быть иначе, раз ее тогда попросту ведь невероятно распирала гордость по причине более чем явного своего освобождения от всяческих прежних нравственных принципов.

Все те благоуханно благожелательные
светлые мысли о некоем исключительно уж близком и самом ведь непременно наилучшем переустройстве всего общественного бытия были разве что не более чем донельзя абстрактной и полностью неудобоваримой «манной небесной». 
А простой народ как он ел свой скудный хлеб, так и продолжил он его есть в те самые мглистой темени смутные, гиблые и голодные революционные времена.
Причем хлеба при большевиках стало, куда явно поменьше и вкус его тоже совершенно испортился. 
Да и в самом воздухе тогда более чем обостренно чувствовалась донельзя пропесоченная демоническим революционным бредом сущая же всеобщая обреченность.
Ну, а подлинно лучшее общественное бытие во всей той Европе в преддверии двух мировых войн было еще лишь в самом исключительно зачаточном виде.
И его разве что некогда лишь предстояло создать тяжким интеллектуальным трудом многих и многих последующих поколений.
Ну, а пока были, они чрезвычайно уж всецело бесконечно далеки от всего этого нашего донельзя приземленного, полностью так обремененного будничными думами дня.
Даже и сегодня спустя целое столетие было уж на самом-то деле осуществлено, никак так не более неполной трети от всего того, чему еще и вправду должно было стать истинно достойным преддверьем всего того последующего полностью иного всем своим духом бытия. 
Да только ведь всеми теми донельзя праздными и абстрактными фетишами сколь восторженно заранее так немыслимо гордились все те внешне прилизанные культурой западные европейцы, что были при этом неизменно осанисты, кичливы и заносчивы. 
В начале 20 столетия все эти добрые принципы весьма вот существенно иного общественного бытия, были уж полностью умственно сформированы.
Однако при этом все их светлые образы были бесконечно во всем далеки от тех прожженных в интригах представителей более чем невзыскательной к средствам достижения своих целей современной властолюбивой политической олигархии.
Да вот еще всяких тех современной цивилизацией вскормленных деятелей, немыслимо мучает сама мысль, что некие обширные территории некем из них так и не заняты под свои крайне так нужные им колонии.
Для них ведь местного населения там вообще, как бы и не существует.
Ну или оно срочно нуждается в своем самом так многозначительном преображении в куда более человеческий и действительно во всем достойный подобного определения облик.
Люди подобного плана вообще не идут по жизни, а вытаптывают и выжигают себе тропинку в лучшее всеобщее грядущее.
Их души раздвоены потому что все их светлые мысли касаемы только лишь высоких областей души, ну а низменная их сторона всецело хуже, всего того чего вообще могло быть когда-либо и где-либо прежде.
Подобные благодетели мира сего приниженно и подобострастно (когда им, то было действительно зачем-либо и вправду вот нужно) неспешно и напыщенно общались с высшими сановниками той еще царской Российской империи. 
Да только говорили, они и думали принципиально разные вещи.
Их дипломатия на долгие века себя, ославив мздоимством и крохоборством всецело же стремилась создать единую гегемонию духа на всем евразийском материке. 
Нет, конечно, то нисколько не было ее более чем однозначной полностью вот зловредной и конечной целью.
Явно вот со временем всесильно и радостно добившись всего исключительно же своего, они бесподобно благодушно собирались, все вот вместе дружно затем еще более чем многозначительно пойти к тому наилучшему и впрямь-таки общечеловеческому грядущему. 
Ну, а исключительно же заглавным для них перед этим этапом было именно ведь, словно метлою смести с дороги всех тех, кто жил по старинке, безо всяких прикрас взирая на всю ту, так или иначе, неспешно окружающую его жизнь.
Причем в их-то глазах именно те вконец расхристанные российские вельможи уж в особенности так впереди никак не видели светлых образов, куда более достойного всего нынешнего человечества, действительно ведь самого наилучшего будущего. 

По их чванливо и заносчиво доморощенным европейским воззрениям сознание российской аристократии еще уж почти что целиком до чего только безысходно находилось именно в том самом далеком и затхлом средневековье. 

Причем из действительно стоящей какого-либо обсуждения правды тут ведь было разве, что то одно.
А именно, что всю беззаветную веру российской знати в общеевропейскую порядочность и скромное достоинство довольно-таки беспочвенно навеяла именно та воинственно вольнодумная эпоха.
А еще и всею своею душой, они и впрямь сколь простодушно всегда оставались верными всем тем еще стародавним идеалам былого рыцарства. 
Все новое и старое во всей той российской империи просто-напросто совершенно неразделимо сплелось в некий клубок, что никак нисколько не поспособствовало единству нации в то неимоверно сложное и исключительно непростое время.
Держава вся уж как она есть, тогда и впрямь безнадежно пропахла весьма сладострастными ожиданиями, какого-нибудь светлого чуда.
И происходило все - это подобным образом именно потому, что российская духовная знать при том никак не распоследнем в истории России самодержце чрезмерно же увлекалась довольно-таки несуразной мистикой.

Этой болезнью было тогда заражено все тогдашнее просвещенное общество. 
И дабы одолеть в неравной борьбе всяческий обыденный здравый смысл в ход тогда в виде тяжелой артиллерии и шли все те бессмысленные инсинуации о самом вот скором избавлении всего народа ото всех уж снедающих его душу бесчисленных бед и самых разнообразных напастей.
Они по чьим-то весьма недалеким, а подчас и диаметрально противоположным  представлениям были всецело свойственны темному прошлому, или тому донельзя выцветшему во всех своих былых красках настоящему.

Мистическим и абсолютно непрактическим ожиданием грядущих благих перемен были тогда переполнены сколь же многие думы и сердца всех тех бесконечно благодушных и восторженных людей. 
Они действительно искренне желали своей стране всего лишь самого наилучшего, да только исключительно уж умозрительно и как-то более чем отстранено, а также и несколько издалека.
Любая действительно здравая мысль о взвешенном и благоразумно последовательном налаживании всех тех до чего насквозь проржавевших механизмов власти, вызывала в них одну лишь беспрестанную нервную дрожь. 
Ими всецело овладел нелепый пацифистский дух сурового толстовского непротивления всему тому до чего только нелепо и нагло прущему из-за всех его щелей явно этак во всем первозданному злу. 
И вот то донельзя, лютое и бесчеловечно недоброе начало, сколь внезапно и бессмысленно вырвавшееся из самых глубин народной памяти и стало, затем более чем безрассудно творить разруху в неисчислимо многих душах людских.
Осатанелой корысти безбожные преступления или совершение группового насилия над душами и плотью женщин и девушек стало тогда самой обыденной житейской нормой.
Причем все - это дикое и чудовищное беззаконие в дни той самой новоявленной искрометно революционной действительности стало уж отныне делом исключительно вот попросту более чем безнаказанным. 
В те всяческого здравого ума начисто лишающие революционные будни - то явно отныне предстало в виде самой обыденной нормы, ставшего на весьма широкую ногу самого так понятия сущей безликой общности перед великим и вездесущим террором.

Правда, столь безнадежно наглядно оно уж в те времена происходило разве что исключительно только лишь поначалу. 
Ну а затем все ведь то промозгло серое и безнадежно тенденциозное революционное правосудие с бесовской быстротой наскоро перекочевало в те незабвенные и небезызвестные чекистские подвалы.


Причем почти никто тогда разом нисколько и не попытался по мере сил вступиться за все те старые общечеловеческие ценности, а потому и были они сколь поспешно заменены ценностями мнимыми, выраженными исключительно прянично и агитационно.
Ну, а наиболее главная проблема всей той донельзя нечестивой эпохи, пожалуй, еще заключалась именно в том, что люди, увидевшие на некоем горизонте какие-то невообразимо далекие абстрактные светлые дали, и понятия не имели о том, что к ним явно ведь вовсе не стоило слишком же неотложно всецело стремиться.
Они уж того и близко не понимали, что всею своей суетливой поспешностью, а также еще и чрезмерно радостным оптимизмом, они попросту так бездумно превращают свой народ в первопроходцев совершенно же непролазной кровавой жижи и топи.

Ну а чтобы медленно, но верно постепенно отыскать надежную тропу в той вязкой и безнадежной, словно сама смерть трясине непременно требовалось, смело взять в руки бразды правления, а не славить все те исключительно так грядущие призрачные достижения.
Да и по сей день сколь так многие беспечно добрые люди, и по сей день страдают сущей неприязнью ко всякому мраку и темени, воспевая при этом светлые дни всеобщего грядущего процветания.
Разве что теперь их пыл несколько явно уже поугас.
Ну, а в те еще на редкость гнилые и либеральные дореволюционные времена, вовсе ведь никак не забывали они, превознося при этом все те замечательные прелести грядущей, куда исключительно так более светлой эпохи в голос же при этом нараспев поругать сам образ мысли законной царской власти.
А между тем та всеобъемлюще деструктивная критика, что до чего сладко и радостно возвышала саму себя до седьмых небес, тем самым явно так еще накликивала большую беду и ничем неукротимую великую смуту.
Черными тучами на горизонте неспешно назревало, то новое буквально ни к чему отныне нисколько более, никак нетерпимое мироустройство, и все грехи прошлого могли лишь не просто утроиться, а еще и удесятериться.

Единственной платой за неосторожно и нечаянно оброненное слово затем стала одна лишь только смерть.
Возвращались грозные времена всем небезызвестной Золотой Орды.

Грамотные люди при таких делах вполне естественно, что могли разве что явно вот оказаться совсем этак никому нисколько вовсе далее не нужными.
Или, по меньшей мере, были, они явно уж обречены на последующую переплавку в плавильной печи всего того новоявленного
революционного быта.
А между тем интеллигенция старого закала, несомненно, могла еще полностью этак действительно вовремя осознать истинную необходимость общественных реформ.
Да и задолго до того нового и впрямь-таки всецело переполненного катастрофами века вполне уж позаботиться об их самом естественно более чем своевременном и всеблагом проведении.
Но то явно так была бы всякая житейская, мерзкая суета, а это кое-кому было бы совершенно никак нисколько не к лицу.
Это уж разве что во имя тех грядущих светлых преобразований самые ведь различные представители интеллигенции часами напролет беспрестанно и глубокомысленно промывали кости всего того вовсе вот и так не святого самодержавия.
Однако при этом, они никак не принимали в расчет того, что вся же структура общественной жизни от внезапного толчка может разве что довольно быстро поменять внешнюю форму, но никак не свое еще ведь изначальное внутреннее содержание.
Нет, подсознательно они может быть и принимали в расчет самую насущную необходимость именно так постепенного перехода на несколько другие европейские рельсы, но многие светлые умы того времени были попросту нисколько не в состоянии объективно воспринимать всю ту окружающую их действительность.
Их сознание захламляли совершено излишние книжные сведения и самые несуразные домыслы.

Они никак не представляли саму же возможность того, что это именно им еще доведется сражаться за честь и права простых тружеников именоваться, именно людьми, дабы более не быть им одними лишь разве что живыми приставками к заводским станкам…
Нет, ничего подобного, они и в мыслях своих представить вовсе-то никак не могли.
Поскольку в их среде было сколь незыблемо принято слишком уж до самого умопомрачения бояться испачкать свои белоснежные манжеты, бессмысленно ковыряясь в грязи всяческих общественных дрязг.
А потому посреди серых будней, российской политической жизни их место было разве что только возле теплого очага самой-то разной изящной словесности.

А впрочем, свои профессиональные обязанности все эти никак не изнеженные душой интеллигенты подчас выполняли весьма и весьма самоотверженно.
Однако при этом им неизменно вот впрямь-таки напропалую казалось бессовестным, бесполезным, да и вовсе уж неэтичным бестолково отвлекаться на выполнение какой-либо довольно приземленной общественной деятельности.

Кое-кому это сколь, несомненно, казалось делом весьма несуразным и неприглядно аморфным.
К тому же было оно в их глазах более чем беспросветно и бессмысленно праздным.

Это в принципе тогда сколь напрямую касалось до чего многих достойных людей, явно имевших некоторую возможность, хоть сколько-то повлиять на все те искрометно творящиеся в стране сплошной же мутной пеной бурлящие события.
А последние были чрезвычайно сложны, и сколь неминуемо, они еще и впрямь-таки непременно грозили той лишь грядущей несусветно кровавой развязкой.

Многие люди, однако, тогда пребывали в состоянии розового сна, а потому им и грезилось, что все само собой скоро сойдет, словно мозоль на ноге.
Они сколь задушевно лелеяли весьма так донельзя самозабвенно коварный, радикальный либерализм.
Да только до чего недалек был день их критической впрямь уж раздирающей им душу на части раздвоенности.

Причем произошло это на пороге событий вовсе ведь иного характера, нежели чем всю уж жизнь, им рисовало то самое восторженное и слащавое воображение. Понятное дело, что кое-кому сладострастно захотелось узреть, как будет ведь еще происходить все, то сколь долгожданное перетряхивание всего того осатанело мещанского дореволюционного быта.

И ведь все - это явно попахивало светлыми революционными нововведениями, а они были призваны очистить все имеющееся общество от всего того старого и донельзя вконец же замшелого.

Однако, все эти до неприличия разительные перемены более всего собою напоминали именно так восхождение на престол весьма уж красноречиво откровенной царицы анархии.
Причем поболее всего в них было именно оттого самого бесцеремонного и поспешного выбивания старых и очень даже давно так основательно запылившихся ковров.
О, да внешне все - это тогда носило характер более чем торжественный, нарядный и парадный. Правда, всем этим неумело и надумано благородным намерениям, была заранее тогда уготована дорога прямиком в кромешный ад.

Бравым идеалистам, которые всю свою сознательную жизнь только и делали, что парили в облаках, все уж тогда явно показалось истинно же бесподобным и искрометно блестящим.
В их душах вообще никак не оставалось места для каких-либо серьезных сомнений, зато незыблемо преобладал воинственно скороспелый энтузиазм.
Им было совсем не до прискорбных и глубокомысленных рассуждений о самой откровенной и до чего вот и впрямь-таки выпукло же наглядной пустоголовости «серых масс».
Они собирались их вести за ручку в светлые дали идейного и куда только более благостного существования.

Однако, в конце концов, все получилось с точностью до наоборот: настали времена всеобщей погибели и самой-то дикой духовной разрухи.
Тех, кого в те безнадежно глухие к мольбам и стонам революционные годы прибрала к себе старуха с косой, вполне так возможно было разделить разве что на некие абстрактные категории.
Однако смерть их самой неразрывной нитью, была всецело связана именно с гибелью весьма же устойчивого правопорядка.
Экономическая система принципиально нового государства была всецело построена не на разуме, а на аляповато слащавых революционных лозунгах.
То, что не отмерло само, отодрали от народа с мясом и рекой обильно льющейся крови.
Ну а все те социальные недуги, с которыми в то время повели безумно ожесточенную борьбу, быстро ведь затем всецело развились в нечто всепоглощающее и вопиюще беспросветно мещанское.
К ним только разве что присовокупилось пролетарская лихость и разнузданность, иногда довольно грубо копирующая все те же давнишние барские повадки.
С прошлым бороться вообще вот нисколько нельзя, его можно лишь разве что посильно переиначивать на некий другой лад, учитывая все допущенные в прошлом промахи и грубые ошибки.
Да и вообще сражаться со всеми существующими недостатками общества надо бы вовсе так нисколько, не размахивая при этом красными стягами, а именно ведь ведя борьбу с главным врагом всего человечества, всецело самодостаточным невежеством.
А оно порою встречается и посреди привилегированных классов, поскольку переполненность сухим грузом знаний его лишь подчас сколь необъятно предметно усиливает.
И сама надменность высших классов в сочетании с их же более чем необоснованной горячностью по прививанию российской государственности самых так передовых форм правления…
Все – это никак не могло не привести к разрушению всего доселе веками воздвигнутого на поте и крови трудового народа.
Но было бы, по меньшей мере, странно, если уж к этому делу и вправду было возможно привлечь каких-нибудь насекомых, например тех еще, до чего только инстинктивно трудолюбивых муравьев.
И вот вдохновив народ на великие подвиги его действительно можно было еще зажечь, но этого огня могло хватить разве что на два три довольно-таки недолгих десятилетия.
Ну а затем великий первоначальный энтузиазм серых масс должен был более чем неминуемо смениться вялой и безнадежной осоловевшей апатией.
И ничего иного и быть ведь никак не могло уж без того, чтобы результаты действительно стали, затем более чем объективно повсеместно так наглядно видны.
Ну, а иначе всякий былой людской пыл, сколь непременно завянет, словно цветы, стоящие в вазе.
Причем - это именно в самом процессе всех тех бессмысленных и напрасных героических усилий, загодя уж и создавался тот до чего немыслимо гнусный дух донельзя застойных грядущих времен.
Причем та еще первоначальная суровая идейность и придавала всем этим тенденциям одну лишь исключительно большую сокрушительную силу.

Уж в самом начале всех тех грозных событий в рабочем классе нисколько вот никак не в едином глазу не развилось действительно достойнейшее понимание всей этой своей собственной исторической значимости.
Зато весьма явственно обозначились черты исподние, дикие и донельзя уродливые.
Кроме того, кое-кто из того до чего тщетно до тех времен днем с огнем искомого «сознательного» пролетариата вдруг переполнялся нисколько вот здраво необъяснимой лютой и отвратительной злобой.

Вместо всего того, что было вдоволь уж наобещано, да еще и с самым неописуемым восторгом, российский простой люд повсеместно тогда лицезрел небывало страшную свободу лютого разврата и разгула бесшабашной братии всяческих отпетых гуляк.
Ну а обычные простые обыватели превратились тогда в собственные тени, и как уж, они боязливо вздрагивали от каждого буквально ведь ненароком случившегося шороха.
И было оно именно так поскольку светлые идеи далекого будущего отразились в мутной луже обыденной и крайне во всем отвратительно скотской наглядной действительности.

Причем произошло - это именно потому, что некоторые наивные и беспечные люди напрочь же позабыли истинные тяготы всей своей Родины.
Для всего того простого народа с великим нетерпением ожидавшего дня своего грядущего «освобождения», они сколь пытливо и слезливо выдумали, как блага, да так и страдания.
Он, видите ли, был вконец опечален своей беспросветной горькой судьбой.
Да и вообще все - это его до чего многозначительное расковывание из всех тех, пожалуй, именно скорее мифических оков, носило тогда чисто демонстративный характер.
Настоящего в нем было, на удивление, мало.

Да и вообще чем уж собственно дальше, тем вот значительно больше новоявленная социалистическая действительность, стала собою напоминать сущий театр общественного абсурда.
А обычные и довольно невзрачные люди при этом более чем откровенно превратились в актеров дешевой пьесы под названием «Как мы строим новую светлую жизнь».

Революционное словоблудие, в конце концов, явно же вылилось в разбой, смуту и буквально ведь всеобщее гражданское неповиновение.
Ну, а в самом начале, оно и впрямь-таки заняло позицию сколь изрядно смакующего самое себя праздного и восторженного столпотворения.
И были ведь при этом всегдашне чьи-то глаза, до чего вздорно и задорно переполнены той детской и вконец восторженно наивной радости, наконец-то наставшего дня помина всех тех отныне полностью прежних горестей и печалей.

Да только все - это тогда явно приняло крайне же неопрятный облик, а потому благородные господа дореволюционные либералы сколь же спешно самоустранились от всех общественных дел, заняв чисто выжидательную, полностью примиренческую позицию.
Им, безусловно, во всем импонировала роль того самого беспристрастного свидетеля, что был довольно уж искренне полностью так обескровлено лицом возмущен коварным поворотом всех тех с исторической точки зрения вполне ведь давно назревших событий…
Тогдашние интеллигенты действительно могли тогда выражать все свое суровое и непримиримое неудовольствие всем так сказать состоянием всех тех крайне плачевных общественных дел.
Да только полностью были, они всецело покорны всякой дальнейшей судьбе всей своей неприкаянной родины
И если и имелось, хоть какое-либо исключение из всего этого общего правила, так то была в основном одна молодежь.
Ну а старшее поколение, сохраняя в душе царственное спокойствие, весьма явно надеялось, что грязная пена вскоре непременно спадет со всего их нынче до чего же беспросветно ныне окружающего.

Удивительно, но довольно многие из представителей старой духовной знати, пусть и повесив при этом голову, вымученно, делано, но бодро еще успели поздравить друг друга со сколь долгожданным приходом в их государство столь вот длинных теней безликого светлого будущего.
Причем сама причина для поздравлений была более чем неразрывно связана именно с тем обстоятельством, что революция и впрямь-таки в единый миг содрала с чела всего того прежнего государства все те сколь ненавистные им признаки всего старого режима.
Ну, а вместо него на троне всеобщей и всеобъемлющей вседозволенности быстро ведь затем беспардонно уселась самодовольная харя вконец так расхристанного пролетария.
Он стал не просто главным героем всей той новоявленной революционной действительности.
Его двуличность и спесь явно уж многим тогда напоминали издревле небезызвестного всем украинцам польского пана, да только его поборы были, куда больше и несоизмеримо злее.
Большевик воплощал собой одиозность и хитроватый, ни в чем и близко нисколько несведущий, одиозный и демагогически самовосхвалительный снобизм.

И вообще, во всей той новой жизни всецело почувствовалась совершенно иная весьма фанатичная и крайне неповоротливая и безапелляционная революционная стать.
Правда, среди представителей
новой знати подчас попадались люди во всем аскетические, искренне верящие в свои восторженно искрометные идеалы.
Причем в точности такие люди есть и теперь.
Их хлебом не корми, дай только улучшить жизнь сразу так всего ныне существующего человечества
Левая интеллигенция еще уж до тех обеих революций, самодовольно при этом, хихикая, более чем безотчетно всегда кое-кому подпевала, поскольку пламенные восторги по поводу всех тех грядущих свершений всегда ведь делали ее жизнь светлее и всецело немыслимо радостнее.
Однако та самая пресловутая, народная власть, враз уж обретя все свое демагогическое всесилие, бестрепетно и беспрепятственно буквально так повсюду начала весело и делово закручивать гайки.
Причем высказывать всем тем свое даже и наиболее иносказательное неудовольствие, тогда уж оказалось попросту вот исключительно смертельно опасно.
Ну, а потому слащавые либеральные речи сколь традиционно, а в том числе и по инерции в те времена текли в точно том же прежнем направлении.
И только и всего, что отныне они стали звучать безвольно, печально и глухо.
И подобным образом все - это случилось как раз уж именно потому, что то, что ранее казалось явным оплотом близкого света, разом-то в единый миг предстало перед очами в виде той самой несусветной и гиблой тьмы.
Люди боялись - это громко сказать, но сквозь слова благодарности за подаренное великое счастье новой жизни все-таки подчас прорывалось общее самое так недвусмысленное неудовольствие всей той революционной, впрямь уж непременно осатанелой действительностью.
А впрочем, в те первые дни революции некоторые проницательные комиссары за нечто подобное разве что слегка ведь журили и никак так нисколько не более.

Да даже и к ругательствам в адрес своей новой и самочинной бесовской власти, произносимым разве что лишь исключительно шепотом, они уж подчас тогда относились почти столь либерально, как, в свое время, относилось царское правительство ко всем тем громогласным разговорам интеллигенции о самой явной и давно назревшей необходимости свержения всякого монархического строя.

В принципе, сперва большевикам никак ведь собственно нисколько не мешало, что сквозь пенсне старой интеллигенции, беспрестанно проглядывало сущее неудовольствие всеми теми кроваво-красными реалиями.
К тому же многие ее представители до чего искусно, притворялись и впрямь умиленными всеми теми переменами, которые, как снег с крыши раз за разом, обрушивались на их доселе во всем благородные головы.
А перемен тех было явно немало – революционные митинги, заплеванные семечками мостовые, вооруженные люди с оловянными от балтийского чая с кокаином глазами.

Сущая растерянность интеллигенции безмерно между тем тогда ослабляла тех, кто мог еще повернуть подводу общественной жизни ко всему тому не так давно минувшему прошлому, – из года в год счастливо тянувшемуся рутинному мирскому бытию.
Новоявленному мракобесию понадобилось всех уж разом спешно перековать на свой новый, куда более «прогрессивный», лад.
Левая интеллигенция всему этому весьма ведь потворствовала, поскольку разрушение оков старого быта было для нее главным залогом грядущего, ранее никем невиданного и нисколько так еще совершенно неизведанного общечеловеческого счастья.

Правда, в их защиту можно уж прямо сказать, что они вовсе вот никак не могли чего-либо конкретное выбирать из двух тех существующих зол, поскольку им сладострастно мечталось о чем-либо искристо-светлом и чистом, никак незатронутом какой-либо скверной повседневностью.
Да только ничто прозаически светлое не создается без людского пота, крови, слез, а также и всех других безмерных и вопиющих человеческих страданий.

Лучшее бытие надо было создавать совместными усилиями буквально-то всех членов общества, однако ведь делать - это следовало вдумчиво, медленно, постепенно и плавно, то есть без каких-либо немыслимо спешных и совершенно же нелепых рывков.
А в особенности никак нельзя было при этом собственно полагаться на серые и никчемные невежественные массы.
Уж их-то более чем прямиком сделать сознательными участниками каких-либо общественных процессов было абсолютно же нисколько нельзя.
Народ он ведь сам над собой верховодить нисколько не может, поскольку то будет самое так прямое и бесповоротное возращение к давно минувшим реалиям каменного века.
Извечно забитое, безнадежно увязшее в серой бесцветной обыденности малограмотное население ни в коем случае никак не следовало втягивать в какое-либо политику, которая, кстати, ему была ни на какой ляд вовсе так непотребна.

Однако люди, взявшие под уздцы само время дабы до чего мигом создать из их долгими веками толком неприбранной Родины некий прообраз грядущего царства свободы, этого совершенно не понимали.
Когда все их незамысловатые планы действительно сбылись, вполне уж оно оказалось, что облик государства получился далеко так не святочным, а скорее наоборот именно в нем и слились воедино наиболее наихудшие узурпаторские черты
И кому это им теперь следовало верить?
За кем вслед идти?
Пришлось уж им тогда резко и безо всяких лишних раздумий привыкать к тяжелой руке новой власти.
Это ведь разве что с тем ныне навсегда прежним царизмом, они более чем беспечно неизменно так могли находиться в самой решительной повседневной конфронтации.
Причем, хотя нечто подобное нигде вот особо не афишировалось, но было оно настолько ведь модно, что действовавшие как-либо иначе смотрелись просто белыми воронами.
Правда, все те немыслимо восторженные прения о самой незамедлительной смене всех общественных декораций, в то дореволюционное время происходили на чисто дискуссионном уровне церемониальных дружеских чаепитий.

Сколь многим людям неизменно тогда импонировала именно позиция того самого обнаженного, словно открытый нерв, самого уж безупречного неприятия того самого старого и закостеневшего жизненного уклада.
Самодержавию должен был положен конец и все тут!

Довольно многие из тех родившихся в царское и «неблагополучное» время левых интеллектуалов были на самых острых ножах с той вполне законной тогда властью.
А это прежде ведь всего само собой означало их более чем прямую взаимосвязь с богоборческим сотворением нового и куда более славного мира.
Нечто подобное и вправду вроде бы уж должно было вскоре наступить, дабы навеки вечные для всех нас создать, куда вот более справедливый жизненный распорядок.
Да только какой справедливый порядок мог еще прийти на смену мрачному, словно грозовая туча царизму?

Нет, уж ни о чем таком эти люди не единой минуты нисколько вот вовсе не думали.
В своем безгранично богатом на всяческие праздные иллюзии воображении, они все это себе представляли совершенно так недвусмысленно вовсе вот явно иначе.
Ну, а в период несусветного бедлама и всевластия его величества, «совершенно же беспородного хама», все, что им вообще теперь оставалось, так это пассивно дожидаться созыва всемогущего (в более светлом грядущем) учредительного собрания.
Они и вправду считали, что эта великая силища всем вот все полностью разом разъяснит, примет нужные решения, победит германца, да и подарит обществу долгожданный свет достопочтимо славных в веках книжных истин.

Конечно, никак уж не все интеллектуалы дореволюционных времен, обрели себе мир и покой на седьмых небесах всех тех несбыточно ярких либеральных мечтаний.
Да и вообще вся тогдашняя действительность вовсе не была столь отвратительно мрачной.
Все-таки неведомо, где весьма благочинно заседало некое «временное правительство».
Однако правительство Керенского занималось одной лишь оторванной от всякой почвы реальности полностью же обессмыслившейся демагогией.
Оно всегда до дрожи опасалось яростного негодования серых масс простого народа. И именно серая толпа тогда и оказалась на истинно государевом месте!

Керенский был лишь главной пешкой, которая довольно временно превратилась в исключительно внешне сурового ферзя.
Его полнейшее бессилие более всего подчеркивалось всем уж доподлинно известным его военным прозвищем – «Главноуговаривающий».
Он собственно так никак не имел никакой устойчивой власти.
Слепая сила толпы явно нуждалась в этаком как он сколь ведь кратковременном выразителе широкого «общественного мнения».
Его власть безвременно окончилась в тот самый момент, когда, вдоволь наигравшись в демократию, народ возжелал, чтобы страной вновь начала управлять именно так твердая рука.

Что же касается людей мыслящих и развитых, то вот их уделом тогда стало нисколько небезосновательное горькое разочарование и тоска по тем разом, канувшим в небытие ныне-то позабытым до чего только явно во всем спокойным временам.

Очень быстро тогда они впали в апатию, бесконечно ведь вскоре устав от всех тех нисколько небезуспешных попыток безликой трудовой массы неистово распрямить свой от века согбенный хребет.

Революционный пролетариат стал безапелляционным воплощением невежественного снобизма, тупой осоловелой самоуверенности и бесноватого догматического популизма.
А потому потомственным представителям старой либеральной знати вдруг явно захотелось разом вернуться в то навсегда для них отныне потерянное светлое прошлое – без бешеного энтузиазма, криков, выстрелов, надругательств над женщинами, а главное, без всей той полнейшей безнаказанности и абсолютной нынешней беззаконности.
Уж никак не могли, они того ожидать, что в этот их красочный мир, переполненный светлыми книжными образами, внезапно непрошенным гостем вторгнется коварная и беспринципная действительность.

В решающие дни, как и во времена «заступников за народ» декабристов,
значительная часть российской интеллигенции явно предстала именно в виде до чего безынициативного и безропотного, ко всему заранее горестно и скорбно готового, стороннего наблюдателя.
Причем этот праздный зритель вовсе так не имел никаких серьезных планов на будущее.
У него и в помине не было, хоть сколько-нибудь сфокусированного взгляда, стремящегося проникнуть мыслью вдаль, а потому и вполне достойного всего же величия его ума понимания, чего - это именно нынче собственно вообще происходит на всем белом свете.

Русский бунт вызвал в сердцах до чего многих мягкосердечных либералов одно лишь чувство неимоверной гадливости, а также еще и слепого беспросветного ужаса.
Причем люди, придерживающиеся совершенно иных во всем противоположных убеждений, тогда явно сколь глубокомысленно решили, что с этим народом иначе поступать попросту нисколько-то вовсе нельзя.
Вот оно значит, чего уж бывает, когда власти начинают вконец размягчаться!

Некоторая часть из бравых монархистов тогда вообще избрала именно сторону большевиков, причем как раз таки, поскольку те проявляли безграничную жесткость по отношению к толпе разношерстных, вооруженных, чем только попало, граждан.
Царизм же, наоборот, подобному выходу эмоций подчас всецело потворствовал, давая народу этаким «довольно безобидным образом» выпускать весь накопившийся в нем пар.
Когда уж гнев народный, внезапно обращался не против «ненавистных власти нехристей иудеев», то в дело с самой молодецкой горячностью разом вот вступала казацкая нагайка.
И именно при ее явном и лютом содействии тогда довольно-то частенько разгоняли мирные демонстрации, где кроме плакатов ничего крамольного вовсе ведь не было.

Надо ли после этого говорить, как уж именно простой народ мог отнестись к той до чего бестолковой (в его глазах) попытке реставрировать донельзя обветшалый прежний порядок?

Ну а теперь, уважаемый читатель, давно бы пора перейти к самым конкретным мазкам, вместе составляющим общую картину маслом всей той совершенно необъятной исторической трагедии.
Российская контрреволюция была безнадежно разобщена и донельзя обескровлена всяческими междоусобными склоками.
В ее рядах попросту не было никакой действительно всеобщей твердой позиции.
Она была крайне во всем далека как от совместного выбора общего пути, да даже и не имела согласия в выборе средств той самой ее истинно непримиримой борьбы.
Причем подчас все разногласия носили более чем на редкость ожесточенный и принципиальный характер.
Причем как раз таки ввиду того, что некоторая часть белого движения вообще уж принципиально погрязло в отрицании нового мира как той неизбежно ведь попросту ныне свершившейся данности, буквально при любом дальнейшем развитии событий.
Ну а кто новые яви на корню не отрицал, подчас видел их в совершенно разных красках и тонах, нежели чем кто-либо вообще вот другой.
Ну а потому и не было никакой настоящей общности духа, того доподлинного значит ощущения всеобщего сподвижничества в рядах бравой Белой армии.
А - это между тем и стало буквально вот камнем преткновения, лежащим поперек дороги всякого иного небольшевистского развития России.
Убрать его из жизненной биографии доблестных строителей лживого коммунизма было совершенно ведь нисколько никак невозможно.
Ну а сменить затекшую ногу, и перейти к команде "вольно" да и избрать без тени сомнения более чем принципиально иной путь общественного развития…
Нет уж то грядущее большевистское «светлое» будущее сколь во многом предопределилось именно за счет инертности мышления всех тех, кто хотел все уладить одним мягким и до чего этак впрямь доброжелательно ласковым участием.
Причем полувынужденная воинственность этих же самых людей подчас выглядела не только ведь дряблой, но и крайне неразборчивой в средствах по достижению далеко не всегда действительно благородных их целей.
Поскольку светлые мысли порою всецело оттеняло чье-либо царственное самолюбие и самолюбование.
А потому российская интеллигенция того времени вовсе не стремились к войне за светлое прошлое своей еще от века многострадальной державы.

Да и контрреволюционеры, явственно ощущая, что земля впрямь-таки уходит из-под ног, подчас становились вовсе так чужими тому народу, который был вовсе невиновен в отречении Николая II от царственного его трона.
Для них и без того весь восставший народ был одним аморфным сгустком протоплазмы.
Часть из них его почти даже и не ненавидело, а просто вовсе так нисколько не видели, они на противоположной стороне никаких людей, а одну лишь серую бесформенную массу.
Они никак не могли сойтись с ней в единое целое, поскольку были, они от нее бескрайне глубокомысленно и чванливо далеки.
И именно поэтому всю эту разношерстную публику и согнали в один обветшалый обоз, где она и воевала с проклятущими красными ордами, словно с чучелом антихриста. Сам же антихрист только лишь еще явно набирал всю свою чудовищную силу.
Кроме того, им было совершенно чуждо всякое братство по оружию.
Буквально каждый белый полк отдалялся от всех других своими собственническими единоличными интересами.

Скрипучая телега самодержавия все дальше катилась в минувшее прошлое. Давали о себе знать тысячелетние раздоры.
Причем поскольку ни царя, ни империи уж более не существовало, рухнула и вся стародавняя субординация.
Был только общий враг, но не было единых целей, а потому Белое движение никак не представляло из себя действительно прочный монолит.
Правда, несмотря на все склоки и диаметрально противоположные взгляды, контрреволюционеры
действительно вели, пусть и неуклюжие, но бравые военные действия супротив вовсе-то нисколько не всесильного красного монстра.

Большевики же чувствовали себя намного самоувереннее, поскольку к ним разом примкнули несметные народные массы.
Да вот еще время от времени белые части подчас даже и злонамеренно вступали в конфликт со всяким местным гражданским населением, а оно им и старые обиды нисколько так тогда не прощало. Чем чаще это происходило, тем лишь более и более белое дело становилось заранее уж раз и навсегда полностью вот сугубо проигранным.

«Их благородия» и так давно были чужды всему своему народу всем своим духом. Ну а большевики вполне точно знали, чем это именно всегда еще можно будет сердце народа завоевать и его душу дьявольски подкупить.
Но то было еще полбеды.
Шапкозакидательские настроения одних и сколь безотрадные стяжательские инстинкты других явно вот привели к тому, что фронт ушел слишком далеко вперед, а в тылу белой армии начались никем не пресекаемые зверские бесчинства.

Всевозможные банды безостановочно терроризировали население.
Словно крысы, почувствовавшие запах сыра, стали сами собой размножаться разномастные барышники и спекулянты. Вооружившись запальчивыми речами о всеобщем благе России, они прибирали к рукам все, что где-либо плохо лежало.

Подобное положение дел неизменно вызывало самую негативную реакцию со стороны буквально всякого российского обывателя.
Ему зачастую было совершенно наплевать и на красных, и на белых.
И уж тем паче не было ему никакого дела до всего сообщества дезертиров зеленых подчас до чего лихо «оседланных» весьма ведь, как всегда предприимчивыми кавказскими бандитами.
Единственное, чего он тогда всем сердцем желал, – защиты от бесчестных и безжалостных мародеров.

Многие люди попросту пытались тогда как-нибудь переждать весь этот сущий бедлам и нечего уж собственно более.
Конечно, хватало и людей действительно идейных, да только были, они донельзя разобщены и подавлены всеобщей смутой, да и всеми собственно прочими нескончаемыми бедами, постигшими их славное отечество.

Также еще весьма уж значительной преградой к единению всех сил в борьбе с большевизмом можно в принципе смело назвать и донельзя въедливый националистический сепаратизм. Ему совершенно не желали потворствовать люди с твердыми, а не изощренно конформистскими убеждениями.
Это вот главари противоположного лагеря были всецело готовы направо и налево раздавать любые обещания лишь бы уж сколько-то ближе приблизиться к безоглядно искомой ими цели. Причем не только ведь беспардонно направо и налево раздавать пустые обещания, но и в случае крайней своей «революционной необходимости» их действительно, затем неукоснительно выполнять.
При самых тяжких обстоятельствах (как это было с нэпом) они были вообще готовы вывернуться буквально наизнанку, лишь бы только остаться у горнила политической власти.

Белые генералы, наоборот, выполняли свой долг чересчур честно и прямолинейно, что явно еще дозволяло всяческим князькам, правившим от их имени на местах, делать уж все чего бы только не пожелалось их черным от копоти и гари мелким душонкам.
Эти беспардонные людишки, словно попугаи, самозабвенно тараторили всякие нужные и правильные слова, да и корчили крайне раздосадованные всяческим недоверием рожи, когда кто-либо явно позволял себе выражать даже малейшую долю сомнения в их истинно кристальной честности.

Пресловутые западные союзники были ничуть их нисколько не лучше. Самовлюбленный националистический сепаратизм многих южных народов, по большей части, весьма так успешно подогревался заигрываниями иностранных союзников, которые преследовали в гражданской войне именно всегда вот свои личные цели. Они прекрасно осознавали, что отделившаяся от России Украина или Грузия окажется им во всем более чем неизбежно обязанной, а, следовательно, будет от них всецело вассально зависима.

Их совершенно не интересовала горестная судьба России.
Они делали собственную политику, вовсе ведь никак не беспочвенно надеясь за счет ее распада значительно увеличить зону своего геополитического влияния.

А между тем для судьбы всего белого дела все эти националистические дрязги были, словно вонзенный в спину по самую рукоятку острый финский нож.
Довольно многие из искренне всем сердцем преданных контрреволюции людей выступали с позиции единой и неделимой российской державы.
Ну а потому для них вывешенный в общественном месте украинский национальный флаг был чем-то вроде эмблемы распада Родины на некие до чего отвратительно кровавые ее ошметки.

Надо бы понимать, что на гражданской войне идти против своих было подчас попросту этак вовсе немыслимо трудно.
Это явственно подрывало все силы и взводило курок для духовного самоубийства.
Кроме того, планы белых, касающиеся оздоровления общества, как правило, носили чисто декларативный и голословный характер.
Причем они еще и безнадежно во всем опоздали и не на один навеки отныне упущенный десяток лет.

Любая власть в России неизменно лгала своему народу, пытаясь выжать из него самый максимум добра, не давая при этом ему ничего взамен, кроме разве что чувства защищенности от всех какие только есть превратностей судьбы, вполне могущих еще привести народ к до чего явной потере всей своей государственности.

Принадлежностью к сильной империи в России всегда доподлинно заменяли настоящую свободу, и она неизменно являла собой третий Рим во всех его ипостасях.
Однако отсутствие сильной руки держащей за запястье время, мерно и степенно отсчитывающей его пульс, незамедлительно привело к анархии и самому неприглядному превращению бывшей иерархической государственности в никем нынче вовсе-то более неохраняемый обоз.
Вся та обветшалая прошлая жизнь вмиг истлела в пламени печей с самым неприглядно символическим названием «буржуйка».
Причем все то житейское существование, сделало столь крутой вираж только лишь явно потому, что смерть проклятого прошлого никак не могла не создать то самое пресловутое пролетарское будущее.
Ну, а при его до чего только беспросветно светлых потемках уж собственно те, кто даже и ненароком оказывался на целую голову выше, всей той закоренело обыденной серости, должны были теперича разом ведь смиренно спешно пригнуться.
И то было ужаснейшей трагедией всех тех, кто посмел остаться на родине в до чего горький час ее расставания с былым и безыдейным житием-бытием.
Всем тогда вдруг стало совсем не по себе от этой вздымающейся к небесам алой пеной революционной волны, что смела все и вся даже и отдаленно напоминающее о том, что было некогда до нее.
Да только вот все, то до чего неприятно пахнущее «крепостническое» прошлое и впрямь ведь первоначально сталкивали в бездну именно прекраснодушные либералы с их истинно так сказочным набором абстрактных и добрых клише.
Они уж именно к ним до чего старательно и прилежно весьма ведь изощренно приноравливают абсолютно все их более чем наглядно ПОВСЕМЕСТНО же окружающее.
Ну, а то, что вовсе-то никак собственно и ненужно для действительно достойного восприятия всех окружающих реалий, будет ими наскоро и безжалостно попросту незамедлительно отрезано.
А именно это между тем и послужило сигналом к мятежу, впоследствии приведшему именно так к превращению Золушки российской демократии в то, во что она превратилась в сказке Шарля Перро после того, как часы сколь внезапно пробили полночь.
И все тут дело было не только в том, что исчезла вся прелесть бала свободы, поскольку все неизменное и непристойное полилось уж наружу неистовым, и бешеным кровавым потоком.

Да и вообще собственно одной лишь бессмысленно осатанелой анархией оказалась уж на деле свобода для всего того в единый миг раскрепощенного пролетариата, что был вдруг и впрямь вот очищен от всего былого векового рабства!
Ранее, значит, его до чего долгими столетиями бессердечно попирали и угнетали.
Однако и во времена бессмысленного бунта, он совершенно так по-прежнему оставался именно во всем же глухонемым.

Революция действительно благосклонно даровала вожделенную, хотя и безнадежно временную, мнимую свободу.
Однако она непременно являла собой одной лишь адской мощности ядерный взрыв, плод накопления критической массы бессмысленно разрушающей собой все и вся.
Большевистская революция не оставила и камня на камне от прошлого ради последующего создания грандиозного в своей казенной серости царства донельзя въедливой, да еще и обескровливающей души демагогической идеологии.
Причем сама уж собственно полезность или вредность всех-то свойств того ныне полностью минувшего бытия для нового новообразования их нисколько так при этом абсолютно не волновала.

И весь тот последующий за октябрьским переворотом, осатанелый фанатизм, стал именно же продуктом перегонки и переработки того прежнего проклятого прошлого, в котле кипящего бешеным энтузиазмом именно вот того нынешнего революционного настоящего.
Причем все части того вконец разложившегося общественного организма до чего только активно участвовали в формировании нового люцеферова бытия.
Его жертвы в виду своей слабости всецело способствовали убежденности своих палачей в их совершенно так безраздельном и безнадежном всесилии.

Боязнь испачкаться в чем-либо грязном и нарочито отвратительном зачастую во всем ведь мешала интеллигентным людям того времени, приступить к самым же решительным действиям, проявляя при этом весь свой великий ум, да и нисколько ни взирая на лица.
Будучи в каком-то определенном смысле истинной частью прежних разрушительных сил, попросту вот безнадежно или лишь разве что, частично разочаровавшись в концепции построения чего-либо нового, белое движение всегдашними своими внутренними склоками только лишь еще докалывало штыком в сердце ту вековую славную империю.
Ну а нынче ей было суждено оказаться развенчанной в прах, ну, а ее заменой стала красным знаменем удушающе укутанная шестая часть отныне вот как никогда многострадальной суши.
И причиной тому стало, в том числе и озлобление всех тех, кто, пожалуй, именно поневоле тогда участвовал во всей той братоубийственной войне.

Ослаблению и так довольно шаткой позиции белых послужил также их подчас бесчеловечный террор.
Ну, а красный террор вообще был образцом беспросветно опсовевшей лютой осатанелости.
На этом фоне ярко выделялся батька Махно, который не вырезал рядовых красноармейцев, а только лишь их разоружал и отпускал на все четыре стороны.

Антон Деникин, как и Нестор Махно, тоже был подлинным представителем простого народа, с тем только отличием, что ему как-никак удалось выйти в люди еще при том царском режиме.
Махно же вознесся над серой толпой, в стране объятой диким пламенем бессмысленной бойни.
В революционные годы ею была охвачена вся империя. Буквально везде тогда сладковато попахивало зверски убитой имперской государственностью. Сменившая ее пролетарская помпезность всегда ведь служила фиговым листком, прикрывающим всеобщую нищету. Разница между первым и вторым была попросту невероятно огромна.

Люди, подобные Нестору Махно, искренне желали лучшей жизни, да только, они воспринимали всю имеющееся реальность именно на одном только яростно негативном уровне.
Деникин же видел ее многоплановой, поскольку тому немало способствовали его широкая образованность, да и большой житейский опыт.
Однако то старое имперское воспитание придавало ему, в том числе и более чем предостаточно самых наглядных и первостатейных холуйских качеств.
Правда, уж надо бы то нисколько ведь не мудрствуя лукаво, все-таки более чем справедливо признать.
Без малейшей в том тени сомнения с управлением простонародной армией генерал Деникин явно бы непременно как-нибудь еще справлялся.
Однако в его непосредственном подчинении оказалось слишком много всяческих осанистых вельмож.
И хоть были, они нынче оплеваны всем их восставшим народом, однако, никак так при этом, они еще не успели в связи с этим подрастерять весь свой прежний лоск и барскую надменность.

Деникин нелепо робел перед ними, а именно поэтому и устроили, они в тылу белой армии гигантскую бюрократическую машину, дабы после славной победы над гидрой большевизма, быть во всеоружии, дабы никак не оказаться сколь вот запросто же не у дел.

Ну а простой народ вовсе так ничего не мог понять в нарастающей неразберихе.
Слишком он был темен и безграмотен, а потому и шел он за теми, кто его умело тогда властно сагитировал.

В царской России рабочих и крестьян к образованию старались нисколько не допускать, поскольку, овладев науками, те могли стать чересчур вольнодумными и действительно разбирающимися в каких-либо своих гражданских правах. Следовательно, это неизбежно заставило бы до чего многих мелких и больших представителей власти внести самые коренные изменения в их полноправное владение всем и вся. А еще это могло возвести ужаснейшие препоны к их безудержному и безбожному законотворчеству.
Кстати, «доблестное поведение» власть имущих в связи с революцией ни на йоту никак нисколько не изменилось.

А между тем именно в условиях, когда все стало разом рушиться, и надо вот было начинать с народом весьма конструктивный диалог.
Но вместо этого им вздумалось до чего поспешно себе возвращать все то, что у них изъяли и растащили по разным и всяческим крестьянским закуткам.
Хотя этим уж можно было заняться и несколько позднее, после действительно так настоящего установления прочного мира и порядка.
Ну, а заниматься отъемом своего домашнего скарба у мародеров, когда весь дом объят диким пламенем революции, могли ведь разве что люди донельзя так во всем исключительно недалекие.

Бывшим либеральным господам все тогда явно показалось попросту временным, и именно поэтому после отречения царя как раз таки именно временным и было прозвано их «однолетнее» правительство. Временность, само собой, подразумевала его замену на что-либо постоянное и истинно прочное.

Однако чтобы это осуществить, требовались воля и характер, а министры временного правительства были сплошь мягкотелы и корыстны.
Их руководитель Керенский совсем вот недолго изображал из себя всесильного властителя. Размежевав всех своих врагов, он погубил остатки власти в российском государстве, буквально пропитанном ядом вековой коррупции. Укрепить его вновь могли разве что куда лишь вот более суровые правители.

Однако построенное ими «светлое будущее» вовсе не было уж всем нам действительно заранее окончательно же предначертанным.
Да вот, однако, чтобы гражданская война действительно дала белому движению куда более плодотворные и победоносные результаты, она должна была еще стать не только твердой в целях, но и вполне до конца разумной в их достижении.

А между тем противостояние красным нередко несло в себе одну лишь лютую ненависть к нечисти, возомнившей о себе, Бог знает, что.
Причем многие из составляющих само ее нутро элементов вовсе не были еще изначально сугубо демоническими по всей своей изначальной природе.
В то пламенную всеми своими идеалами эпоху многие люди, попавшие в систему сухого и бесслезного советского механизма, были разве что только лишь наивными детьми всего своего нелепого и непутевого времени.
Их души быстро обесцвечивалась и полностью
тускнели и черствели.
Безропотно выполняя приказы благодушного к одним лишь тем еще аляповатым идеалам революционного начальства, они быстро затем теряли всякий свой былой человеческий облик.
Поскольку сама та эпоха было полностью всецело равнодушна к попавшим в ее мясорубку всегда вот разве что самым же обыкновенным людям.

Революционное правительство тогда состояло из неучей, абсолютно апатичных ко всему, кроме щепетильного служения безликой и бесполой идее. Оная всегда черпала силы из масс простого народа. Кое-кто из большевиков попросту явно обратил самого себя в ее живого и бестрепетно восторженного символа.

Всем до единого полагалось, идти в ногу к цели, отмеченной рукой Ильича, хотя всякий раз она явно убегала за самую дальнюю линию горизонта.
Бездушный, лишенный всяческих нравственных основ, паук большевизма высасывал из слабых в моральном отношении людей всю их еще изначальную человечность.
Белое движение тоже вот оказалось, как в паутине беснующегося и беспутного времени. Причиной тому было все более и более разгорающееся пламя анархии.

Состояние глубокой психопатии, ведущее как к бессмысленной жестокости, да так и к совершенно апатичному к ней отношению, охватило тогда всю великую державу.

В этаком положении удерживать власть было легче всего именно тем, кто в обстановке сущего уныния и хаоса и почувствовал себя, словно рыба в воде. Этим нелюдям было жизненно необходимо держать свой народ в коконе, сплетенном из мрачных и недобрых реалий. Именно потому они стали хозяевами крепостных рабов в том от края до края залитом кровью государстве.


СПИСОК ИСПОЛЬЗОВАННЫХ АВТОРОМ ПЕРВОИСТОЧНИКОВ


«Записки» генерала Врангеля.

Произведения Марка Алданова «Бегство», «Самоубийство», «Истоки», а также его многочисленные публицистические работы.

В.П. Федюк «Керенский».

Николай Стариков «Февраль 1917: революция или спецоперация?».

Генерал Деникин «Очерки русской смуты».

Н.Н. Головин «Российская контрреволюция в 1917-1918 гг.».

Генерал Краснов «От двуглавого орла к красному знамени», «Единая – неделимая».

Лев Толстой «Анна Каренина».

Михаил Пришвин «Дневники», другие книги и статьи.





Читатели (1) Добавить отзыв
 

Литературоведение, литературная критика