ОБЩЕЛИТ.NET - КРИТИКА
Международная русскоязычная литературная сеть: поэзия, проза, литературная критика, литературоведение.
Поиск по сайту  критики:
Авторы Произведения Отзывы ЛитФорум Конкурсы Моя страница Книжная лавка Помощь О сайте
Для зарегистрированных пользователей
логин:
пароль:
тип:
регистрация забыли пароль
 
Анонсы

StihoPhone.ru

Российская контрреволюция, и ее вполне беспристрастный анализ

Автор:
РОССИЙСКАЯ КОНТРРЕВОЛЮЦИЯ.ЕЕ ВПОЛНЕ БЕСПРИСТРАСТНЫЙ АНАЛИЗ



На это произведение автора

вдохновило прочтение книги

Василия Голованова «Нестор Махно»



Наиболее острой и обильно кровоточащей проблемой всей российской контрреволюции было то, что она сколь и впрямь безнадежно погрязла в той еще весьма стародавней имперской коррупции. Оная ей совсем уж ненароком досталась именно от той до чего скоропостижную смертью нежданно-негаданно скончавшейся православной монархии.

Однако даже будучи смертельно раненым, дух российского старого правопорядка еще довольно долго затем бился в судорогах самой вот мучительной предсмертной агонии.
Однако было бы нисколько неверно во всех грехах разом обвинять бесславных и до чего нелепых разрушителей всего того, что даже и по запаху своему еще вот тогда осмеливалось отдавать навеки вечные, отныне уж проклятым царским режимом. 
Причем во всем том невероятном и безбрежном разброде было сколь немалое самоучастие тех, кто олицетворял собой пламя вездесущего преображения всего существующего общества в некие аляповато яркие розовые тона. 

Сладко дремлющий, неистово стремящийся к пробуждению разум до чего явно уж где-то так вдали углядел те сказочные замки вовсе-то доселе никому неведомого грядущего счастья.
А между тем та самая революционная действительность, в конце концов, вполне наглядно предстала именно в виде адовой жаровни, а никакого не райского жития-бытия без всего донельзя пресловутого самодержавного угнетения крайне-то всегда и во всем невежественного и мозолистого трудового народа. 
Многие былые принципы жизни были напрочь тогда в единый миг снесены, сорваны и растоптаны грубыми сапогами. И во всем том, конечно, нисколько не были виноваты все те вовсе не по своей воле восставшие «серые» и горемычные массы простого народа. 
И во всем этом были, конечно, виновны вовсе не только лишь те прекраснодушные либералы, и впрямь так вооруженные до зубов сластолюбивыми мечтами о наилучшем, бесконечно ведь светлом грядущем…

Нет, уж вину того самого прежнего жизненного уклада, что всецело закостенел в своей твердой раз и навсегда полностью устоявшейся обыденности, никак вот нельзя огульно и безо всякого суда и следствия безапелляционно сбрасывать со всяких счетов. 
Это только лишь на первый случайно кем-либо брошенный взгляд, куда вот праведнее будет, рассуждать совершенно иначе, превратив всю старую власть в белоснежных агнцев безвинно убитых иудами большевиками.
Однако данное представление никак не может безупречно соответствовать настоящей, и вовсе так непредвзятой исторической правде. 
Старый режим был морально слаб, его рвало и влекло в самые разные стороны. Он безвольно погряз в праздных разговорах о некоем же самом наилучшем грядущем. Достаточно, мол, сделать так или этак, причем за основу всегда бралась никем неоспоримая, светлая блестяще обоснованная истина…
Ну а затем из нее благодушно вылущивали действительно то самое вполне «полноценно здравое зерно», а уж тогда его до чего откровенно сплевывали в оппонента, в выражениях и эпитетах себя подчас нисколько ведь совсем не стесняя.
Полностью неопровержимо доказанные формулы грядущего всеобщего счастья впрямь вот искрами тогда сыпались из разговоров всех тех живших в то время интеллектуально развитых людей.
Однако были они разве что лишь наружно сколь весьма ответственно позолочены и всецело проникнуты житейским тысячелетним опытом всего того когда-либо жившего человечества.
Ну а внутри своего донельзя всклокоченного идеями самосозерцания было сколь незыблемо принято сохранять именно то, что вполне еще наглядно было необходимо для самого спешного формирования того доподлинно должного восторженно либерального мировоззрения.
При этом яркая и нарядная картина всего того грядущего всеобщего счастья ясное дело, что вырисовывалась самая уж немыслимо светлая и блистательно радужная. 
Эти блики сияющего, словно небеса обетованные навеки действительно так уж наилучшего жития-бытия, куда четче давали ощутить оковы всей той треклятой нынешней современности.
Ну а потому и нашлось предостаточно охотников их спешно же всем миром разом разорвать.
А тот старый праздную мыслью снизу доверху пропитавшейся мир вовсе не был обучен, сам за себя отчаянно и сплоченно бороться плечом к плечу, не выставляя при этом совсем так никаких локтей…
И то был именно так постепенно им приобретенный, а вовсе-то не врожденный его недостаток.
А потому и был он безо всякой тени сомнения наскоро и сколь бестрепетно вытеснен илистым мутным потоком, новых житейских веяний.
Причем во всем этом, несомненно, была до чего немалая часть именно его весьма горькой и до чего безутешной вины. 
И уж произошло - это именно оттого, что вся система той прежней бездонно разом исторически рухнувшей в небытие дореволюционной жизни попросту так дала необычайно широкую глубочайшую трещину.
А потому и нет ничего удивительного в том, что она никак не справилась с тем пожаром, что был раздут в России двумя войнами самого еще начала с макушки до пят кровавого 20 века. 

Именно Первая Мировая и наточила топор, которым затем была снесена буйная голова излишне доверчивого (по отношению к союзникам) в единый миг бесславно так обезглавленного царского самодержавия. 
Та великая война была чрезвычайно разорительна для экономики. 
Заеденные вшами людские массы, годами гнили, непонятно, за что, в узких щелях окопов. Их вовсе не требовалось к чему-либо яростно призывать. Они уж и сами были готовы буквально-то ко всему самому наихудшему во всей человеческой природе. 

А между тем та царская, самим Господом Богом на трон помазанная власть при любом вот раскладе стремилась до самого конца всеми силами отстаивать некие абстрактные общеевропейские интересы.
А это и погубило все надежды России на действительно светлое и вовсе-то нисколько небольшевистское будущее.
Именно это и раскалило все те давно так исподволь подогреваемые левой интеллигенцией лютые народные страсти. 

И это при том, что вся идеалистическая убежденность в некоем нерушимом общеевропейском содружестве интересов и амбиций могла существовать разве что в сколь заносчивом воображении некоторых явно так недалеких наивысших чинов тогдашней Российской Империи. 

Им льстили возвышенные и напыщенные речи всех тех европейских, вознесенных на гребень истории государственных мужей.
Однако уж все те их замечательные и прекрасные намерения были нисколько неосуществимы без более-менее полноценной перековки всего того, что долгими веками копилось внутри до чего и впрямь необъятно широкого общественного сознания. 

А к тому же еще лидеры европейских цивилизованных государств явно аккумулировали в самих себе все свойства окружающего их общества, и разве что весьма искусно прикрывали все - это мишурным блеском всего-то своего слащаво-высокомерного лицемерия.
А между тем во имя того, дабы этот мир и вправду переменился к чему-либо лучшему, и впрямь-таки следовало до чего ведь неспешно соскрести с него позолоту священных принципов, а вместо них приобрести принципы милосердные и общечеловеческие.

Разнузданная и воинственная дикость должна была в нем всенепременно сгладиться внутренней самодисциплиной и возвышенной культурой. 
Однако ведь господа либералы в условиях до чего невероятно «затхлой и бесцветной» дореволюционной жизни решительно же собирались переменить жизнь народа, попросту так нахлобучив ему на голову шляпу из теоретически верных благих идей и неистово яростных дум.
А между тем любые воинственно праздные слова разом уж лишали толпу, хоть сколько-то ей исконно свойственного духовного зрения.
И от всего того извне навязанного простонародью прозрения ему и впрямь довелось узреть все цепи до чего прискорбного его повседневного положения…
Нет, никак не могла людская масса при такого рода делах не стать неистово и слепо безлико буйной.
Да и как вообще оно могло быть иначе, раз ее тогда распирала гордость по причине явного своего освобождения от всяческих прежних нравственных принципов.

Все эти ослепляющие светлые мысли о некоем грядущем исключительно уж наилучшем переустройстве всего общественного бытия были разве что не более чем донельзя абстрактной и полностью же неудобоваримой «манной небесной». 
А простой народ как он ел свой скудный хлеб, так и продолжил он его есть в те самые неотчетливо смутные, гиблые и голодные революционные времена.
Причем хлеба при большевиках стало, куда только меньше и вкус его тоже совершенно испортился.
Да и в самом воздухе тогда чувствовалась донельзя пропесоченная демоническим революционным бредом сущая же всеобщая обреченность.
Ну, а подлинно лучшее общественное бытие во всей той Европе в преддверии двух мировых войн было явно так еще в самом же зачаточном виде.
Его лишь разве что предстояло создать тяжким интеллектуальным трудом многих и многих поколений.
И они пока еще были чрезвычайно далеки от всего этого нашего донельзя приземленного думами дня.
Даже и сегодня спустя целое столетие было осуществлено вовсе ведь не более трети от всего того, чему еще непременно должно было стать истинным преддверьем последующего, куда и впрямь так более светлого духом бытия. 
Однако всеми теми донельзя праздными фетишами в начале прошлого 20 столетия сколь рьяно и немыслимо восторженно гордились все те внешне прилизанные культурой западные европейцы, что были неизменно осанисты, кичливы и заносчивы. 
Они приниженно и подобострастно (когда им, то было действительно зачем-либо нужно) неспешно и напыщенно общались с высшими сановниками Российской империи.
Да только говорили они и думали принципиально разные вещи.
Их дипломатия на долгие века себя ославила мздоимством и крохоборством всецело стремилась создать единую гегемонию духа на всем евразийском материке.
Нет, конечно, то нисколько не было ее более чем однозначной и вконец зловредной целью.
Явно уж со временем радостно добившись всего своего, они вполне благодушно собирались, затем еще дружно пойти к самому наилучшему общечеловеческому грядущему. 
Ну а наиболее главным для них перед тем этапом было именно вот, словно метлою смести с дороги всех тех, кто жил по старинке, безо всяких прикрас взирая на жизнь.
Причем в их-то глазах именно те вконец расхристанные российские вельможи уж в особенности впереди нисколько не видели светлых образов, куда явно более достойного всего нынешнего человечества действительно ведь наилучшего будущего. 

По их чванливо и заносчиво доморощенным европейским представлениям сознание российской аристократии еще уж почти целиком до чего только безысходно находилось именно в том самом далеком и затхлом средневековье. 

Причем из действительно стоящей какого-либо обсуждения правды тут ведь было разве, что то одно.
А именно, что всю беззаветную веру российской знати в общеевропейскую порядочность и скромное достоинство довольно-таки беспочвенно навеяла именно та воинственно вольнодумная эпоха.
А еще и всею своею душой, они и впрямь сколь простодушно всегда оставались верными всем тем еще стародавним идеалам былого рыцарства. 
Все новое и старое во всей той российской империи просто-напросто совершенно неразделимо сплелось в некий клубок, что никак не поспособствовало единству нации в то неимоверно сложное и исключительно непростое время.
Держава вся уж как есть, тогда и впрямь безнадежно пропахла весьма сладострастными ожиданиями, какого-нибудь светлого чуда.
И происходило все - это подобным образом именно так потому, что российская духовная знать при том никак не распоследнем в истории России самодержце чрезмерно же увлекалась довольно-таки несуразной мистикой.

Этой болезнью было тогда заражено все тогдашнее просвещенное общество.
И дабы одолеть в неравной борьбе всяческий обыденный здравый смысл в ход тогда в виде тяжелой артиллерии шли все те бессмысленные инсинуации о скором избавлении всего народа ото всех снедающих его душу бесчисленных бед и самых разнообразных напастей.
Они по чьим-то весьма недалеким, а подчас и диаметрально противоположным представлениям были всецело свойственны темному прошлому или тому донельзя выцветшему во всех своих былых красках настоящему.

Мистическим и абсолютно непрактическим ожиданием грядущих благих перемен были тогда переполнены сколь многие думы и сердца всех тех бесконечно благодушных и восторженных людей.
Они действительно искренне желали своей стране всего лишь самого наилучшего, да только исключительно ведь умозрительно и как-то уж отстранено, а также и несколько издалека.
Любая действительно здравая мысль о взвешенном и благоразумно последовательном налаживании всех тех до чего насквозь проржавевших механизмов власти вызывала в них одну лишь беспрестанную нервную дрожь.
Ими всецело овладел нелепый пацифистский дух сурового толстовского непротивления до чего нагло прущему из-за всех его щелей явно так во всем первозданному злу.
И вот то донельзя, лютое и бесчеловечно недоброе начало, сколь внезапно и бессмысленно вырвавшееся из самых глубин народной памяти, стало затем безрассудно творить разруху в неисчислимо многих душах людских.
Осатанелой корысти безбожные преступления или совершение группового насилия над душами и плотью женщин и девушек стало тогда самой обыденной житейской нормой.
Причем все - это дикое и чудовищное беззаконие в дни той самой новоявленной искрометно революционной действительности стало отныне делом исключительно ведь безнаказанным.
В те всяческого здравого ума начисто лишающие революционные будни - то ведь предстало в виде самой обыденной нормы, ставшего на весьма широкую ногу самого вот понятия сущей безликой общности перед великим и вездесущим террором.


Правда, сколь безнадежно наглядно оно уж в те времена происходило разве что исключительно только лишь поначалу.
Ну а затем все ведь то промозгло серое и безнадежно тенденциозное революционное правосудие с бесовской быстротой наскоро так перекочевало в те незабвенные и небезызвестные чекистские подвалы. 

Причем почти никто тогда разом нисколько не попытался по мере сил вступиться за все те старые общечеловеческие ценности, а потому и были они сколь поспешно заменены ценностями мнимыми, выраженными исключительно прянично и агитационно.
Ну а наиболее главная проблема всей той донельзя нечестивой эпохи, пожалуй, заключалась именно в том, что люди, увидевшие на далеком горизонте некие абстрактные светлые дали, и понятия не имели о том, что к ним явно не стоило слишком уж неотложно всецело стремиться.
Они вовсе того не понимали, что всею своей суетливой поспешностью, а также и чрезмерно радостным оптимизмом, они попросту бездумно превращают свой народ в первопроходцев непролазной кровавой жижи и топи. 

Ну а чтобы медленно, но верно постепенно отыскать надежную тропу в той вязкой и безнадежной, словно сама смерть трясине непременно так требовалось смело взять в руки бразды правления, а не славить все те исключительно грядущие призрачные достижения.
Да к тому же и сколь многие беспечно добрые люди, и по сей день страдают сущей неприязнью ко всякому мраку и темени, воспевая при этом светлые дни всеобщего грядущего процветания.
Разве что теперь их пыл несколько так уже поугас.
Ну а в то еще дореволюционное время никак уж не забывали они, превознося все прелести грядущей, куда более светлой эпохи в голос же нараспев поругать сам образ мысли законной царской власти.
А между тем всеобъемлюще деструктивная критика, что до чего сладко и радостно возвышала саму себя до седьмых небес, тем самым накликивала большую беду и ничем неукротимую великую смуту.
Явственно назревало новое ни к чему отныне нисколько так более нетерпимое мироустройство, и все грехи прошлого могли лишь не просто вот утроиться, – удесятериться…. 

Единственной платой за неосторожно и нечаянно оброненное слово затем вот стала одна только смерть.
Возвращались грозные времена всем небезызвестной Золотой Орды. 

Грамотные люди при таких делах вполне естественно, что могли разве что вот еще оказаться совсем так никому нисколько не нужными.
Или, по меньшей мере, были они явно обречены на переплавку в плавильной печи новоявленного революционного быта.
А между тем интеллигенция старого закала, несомненно, могла уж вовремя осознать истинную необходимость общественных реформ и позаботиться об их самом естественно своевременном и всеблагом проведении.
Но то была бы всякая так житейская, мерзкая суета, а это кое-кому было совершенно так нисколько никак не к лицу.
Это уж разве что во имя тех грядущих светлых преобразований самые различные представители интеллигенции часами ведь напролет беспрестанно и глубокомысленно промывали кости всего того вовсе не святого самодержавия.
Однако при этом они никак не принимали в расчет того, что вся же структура общественной жизни от внезапного толчка может разве что еще поменять внешнюю форму, но никак не свое еще ведь изначальное внутреннее содержание.
Нет, подсознательно они может быть и принимали в расчет самую насущную необходимость именно так постепенного перехода на несколько другие европейские рельсы, но многие светлые умы того времени были попросту нисколько вот вовсе не в состоянии объективно воспринимать всю окружающую их действительность.
Их сознание захламляли совершено так излишние книжные сведения и самые несуразные домыслы. 

Они никак не представляли саму уж возможность того, что это им еще доведется сражаться за честь и права простых тружеников именоваться, именно людьми, дабы более не быть им одними только живыми приставками к заводским станкам…
Нет ничего подобного, они и в мыслях своих представить вовсе-то никак не могли.
Поскольку в их среде было сколь так незыблемо принято слишком уж до самого умопомрачения бояться испачкать свои белоснежные манжеты, бессмысленно ковыряясь в грязи всяческих общественных дрязг.
А потому посреди серых будней, российской политической жизни их место было разве что только возле теплого очага самой-то разной изящной словесности. 

А впрочем, свои профессиональные обязанности все эти никак не изнеженные душой интеллигенты подчас выполняли весьма и весьма самоотверженно.
Однако при этом им неизменно вот впрямь-таки напропалую казалось бессовестным, бесполезным, да и вовсе уж неэтичным бестолково отвлекаться на выполнение какой-либо довольно приземленной общественной деятельности. 

Кое-кому это сколь, несомненно, казалось делом весьма несуразным и неприглядно аморфным.
К тому же было оно в их глазах более чем беспросветно и бессмысленно праздным.

Это в принципе тогда сколь напрямую касалось до чего многих достойных людей, явно имевших некоторую возможность, хоть сколько-то повлиять на все те искрометно так творящиеся в стране сплошной мутной пеной бурлящие события.
А последние были чрезвычайно сложны, и сколь неминуемо, они еще и впрямь непременно грозили той лишь грядущей несусветно кровавой развязкой.

Многие люди, однако, тогда пребывали в состоянии розового сна, а потому им и грезилось, что все само собой скоро сойдет, словно мозоль на ноге.
Они сколь задушевно лелеяли весьма так донельзя самозабвенно коварный, радикальный либерализм.
Да только до чего недалек был день их критической впрямь уж раздирающей им душу раздвоенности.

Причем произошло это на пороге событий вовсе так иного характера, нежели чем всю уж жизнь им рисовало то самое восторженное и слащавое воображение. Понятное дело, что кое-кому страстно захотелось узреть, как будет вот происходить все то сколь долгожданное перетряхивание всего того осатанело мещанского дореволюционного быта.

И ведь все - это явно попахивало светлыми революционными нововведениями, а они были призваны очистить все имеющееся общество от всего того старого и донельзя так вконец же замшелого.

Однако все эти до неприличия разительные перемены более всего собою напоминали именно так восхождение на престол весьма красноречиво откровенной царицы анархии.
Причем поболее всего в них было именно оттого самого бесцеремонного и поспешного выбивания старых и очень даже давно основательно так запылившихся ковров.
О да внешне все это тогда носило характер более чем торжественный, нарядный и парадный. Правда, всем этим неумело и надумано благородным намерениям была заранее тогда уготована дорога прямиком в кромешный ад.

Бравым идеалистам, которые всю свою сознательную жизнь только и делали, что парили в облаках, все уж явно так тогда показалось истинно бесподобным и искрометно блестящим.
В их душах вообще никак не оставалось места для каких-либо серьезных сомнений, зато незыблемо преобладал воинственно скороспелый энтузиазм.
Им было совсем не до прискорбных и глубокомысленных рассуждений о самой так откровенной и до чего впрямь вот выпукло же наглядной пустоголовости «серых масс».
Они собирались их вести за ручку в светлые дали идейного и куда только более благостного существования.

Однако, в конце концов, все получилось с точностью до наоборот: настали времена всеобщей погибели и самой-то дикой духовной разрухи.
Тех, кого в те безнадежно глухие к мольбам и стонам революционные годы прибрала к себе старуха с косой, вполне так возможно было разделить разве что на некие абстрактные категории.
Однако смерть их самой неразрывной нитью была всецело вот связана именно с гибелью весьма же устойчивого правопорядка.
Экономическая система принципиально нового государства была всецело построена не на разуме, а на аляповато слащавых революционных лозунгах.
То, что не отмерло само, отодрали от народа с мясом и рекой обильно льющейся кровью.
Ну а все те социальные недуги, с которыми тогда повели ту донельзя так непримиримую и ожесточенную борьбу быстро уж, затем всецело развились в нечто всепоглощающее и доподлинно беспросветно мещанское.
К ним только вот разве что присовокупилось пролетарская лихость и разнузданность, иногда грубо копирующая все те же давнишние барские повадки.
С прошлым бороться вообще вот нисколько нельзя его можно лишь разве что переиначивать на некий другой лад учитывая все допущенные в прошлом промахи и грубые ошибки.
Да и вообще сражаться со всеми существующими недостатками общества надо бы нисколько, не размахивая красными стягами, а именно ведь ведя борьбу с главным врагом всего человечества всецело самодостаточным невежеством.
А оно порою встречается и посреди привилегированных классов, поскольку переполненность сухим грузом знаний его лишь подчас сколь так необъятно предметно усиливает.
И сама надменность высших классов в сочетании с их же более чем необоснованной горячностью по прививанию российской государственности самых передовых форм правления…
Все – это никак не могло не привести к разрушению всего доселе веками воздвигнутого на поте и крови трудового народа.
Но было бы странно, если бы к этому дело было б возможно привлечь каких-нибудь насекомых, например до чего только инстинктивно трудолюбивых муравьев.
И вдохновив народ на великие подвиги его действительно можно было еще зажечь, но этого огня могло хватить разве что на два три довольно-таки недолгих десятилетия.
Ну а затем великий первоначальный энтузиазм серых масс совершенно неминуемо должен был смениться вялой и совершенно безнадежной апатией.
И это неминуемо должно было быть именно так без того, чтобы результаты действительно стали, затем объективно видны.
Ну а иначе всякий былой людской пыл, сколь непременно завянет, словно цветы, стоящие в вазе.
Причем уж в процессе всех тех в конечном итоге исключительно так напрасных героических усилий буквально загодя ведь создавался тот гнусный дух донельзя так застойных грядущих времен. 
Причем та еще первоначальная суровая идейность придавала всем этим тенденциям одну лишь исключительно большую сокрушительную силу. 

Уж в самом начале всех тех грозных событий в рабочем классе нисколько ведь не в едином глазу не развилось действительно так достойнейшее понимание всей своей исторической значимости.
Зато весьма явственно обозначились черты исподние, дикие и донельзя уродливые.
Кроме того, кое-кто из того до чего тщетно до того днем с огнем искомого «сознательного» пролетариата вдруг переполнялся нисколько вот здраво необъяснимой лютой и отвратительной злобой.

Вместо всего того, что было вдоволь уж наобещано, да еще и с самым ведь неописуемым восторгом, российский простой люд повсеместно тогда лицезрел небывало страшную свободу лютого разврата и разгула бесшабашной братии всяческих отпетых гуляк. 
Ну а обычные простые обыватели превратились тогда в собственные тени, и как уж они боязливо вздрагивали от каждого буквально ведь ненароком случившегося шороха. 
И было оно именно так поскольку светлые идеи далекого будущего отразились в мутной луже обыденной и крайне так отвратительно скотской действительности. 

Причем произошло это как раз таки потому, что некоторые наивные и беспечные люди напрочь так вовсе позабыли истинные тяготы всей своей Родины.
Для всего простого народа с великим нетерпением ожидавшего дня своего грядущего «освобождения», они сколь вот пытливо и слезливо выдумали как блага, да так и страдания. 
Он, видите ли, был вконец опечален своей беспросветной горькой судьбой.
Да и вообще все - это его до чего только многозначительное расковывание из всех тех, пожалуй, именно скорее уж мифических оков носило тогда чисто демонстративный характер.
Настоящего в нем было, на удивление, мало.

Да и вообще чем дальше, тем уж значительно больше новоявленная социалистическая действительность стало собою напоминать сущий театр общественного абсурда.
А обычные и довольно невзрачные люди при этом явно так превратились в актеров дешевой пьесы под названием «Как мы строим новую светлую жизнь».

Революционное словоблудие, в конце концов, явно вылилось в разбой, смуту и буквально так всеобщее гражданское неповиновение.
Ну а в самом начале оно и впрямь заняло позицию до чего изрядно смакующего самое себя праздного и восторженного столпотворения.
И было оно именно таковым, да еще и с глазами переполненной детской и наивной радости, наконец-то наставшего дня помина всех тех отныне полностью вот прежних горестей и печалей.

Однако все - это тогда приняло крайне неопрятный облик, а потому благородные господа дореволюционные либералы явно ведь спешно самоустранились от всех общественных дел, заняв чисто выжидательную, полностью так примиренческую позицию.
Им, безусловно, во всем импонировала роль того самого беспристрастного свидетеля, пусть и безрадостно возмущенного коварным поворотом всех тех более чем давно так однако с исторической точки зрения вполне вот назревших событий…
Они могли быть тогда чему-то уж вполне всерьез недовольны.
Да только полностью они были всецело покорны всякой своей дальнейшей судьбе.
Исключением из этого общего правила была в основном одна молодежь. 
Ну а старшее поколение, сохраняя в душе царственное спокойствие, весьма этак явно надеялось, что грязная пена вскоре спадет со всего их нынче до чего уж беспросветно ведь окружающего.

Удивительно, но довольно многие из представителей старой духовной знати, пусть и повесив при этом голову, делано бодро успели друг друга тогда до чего только бесподобно благочестиво поздравить.
Причем сама причина для поздравлений была связана именно с тем обстоятельством, что революция и впрямь вот в единый миг разом же содрала с чела всего того прежнего государства все те сколь ненавистные им признаки всего старого режима. 
Ну, а вместо него на троне всеобщей и всеобъемлющей вседозволенности быстро ведь затем беспардонно уселась самодовольная харя вконец расхристанного пролетария.
Он стал не просто главным героем всей той новоявленной революционной действительности.
Его двуличность и спесь явно так многим тогда напоминали издревле небезызвестного всем украинцам польского пана, да только его поборы были куда больше и несоизмеримо злее.
Большевик воплощал собой одиозность и хитроватый, ни в чем и близко нисколько несведущий, одиозный и демагогически самовосхвалительный снобизм. 

И вообще, во всей той новой жизни всецело почувствовалась совершенно иная весьма фанатичная и безапелляционная революционная стать.
Правда, среди представителей новой знати подчас попадались люди во всем аскетические, искренне верящие в свои восторженно искрометные идеалы.
Причем в точности такие люди есть и теперь.
Их хлебом не корми, дай только улучшить жизнь сразу всего ныне существующего человечества  
Левая интеллигенция еще уж до тех обеих революций, самодовольно при этом, хихикая, более чем безотчетно всегда кое-кому подпевала, поскольку пламенные восторги по поводу всех грядущих свершений всегда ведь делали ее жизнь светлее и всецело немыслимо радостнее. 

Однако новая власть, враз так обретя все свое демагогическое всесилие, бестрепетно стала повсюду, закручивала гайки. 
Причем высказывать всем тем свое и впрямь так явное неудовольствие тогда оказалось смертельно опасно, а потому слащавые речи сколь традиционно, а в том числе и по инерции явно продолжились разве что довольно-таки безвольно, печально и глухо. 
Поскольку то, что ранее казалось оплотом близкого света, разом-то в единый миг предстало пред очами в виде самой несусветной и гиблой тьмы.
Люди боялись это громко сказать, но сквозь слова благодарности за подаренное великое счастье новой жизни все-таки подчас прорывалось общее самое недвусмысленное неудовольствие всей той революционной, впрямь-таки осатанелой действительностью. 
А впрочем, еще поначалу некоторые проницательные комиссары за нечто подобное разве что слегка ведь журили и никак так нисколько не более.

Даже и к ругательствам в адрес своей новой и самочинной бесовской власти, произносимым разве что шепотом, они уж подчас тогда относились почти столь либерально, как, в свое время, относилось царское правительство ко всем тем громогласным разговорам интеллигенции о самой явной и давно назревшей необходимости свержения всякого монархического строя. 

В принципе, сперва большевикам никак ведь нисколько так не мешало, что сквозь пенсне старой интеллигенции беспрестанно проглядывало сущее неудовольствие всеми теми кроваво-красными реалиями.
К тому же многие ее представители до чего искусно притворялись и впрямь умиленными всеми теми переменами, которые, как снег с крыши раз за разом, обрушивались на их доселе во всем благородные головы. 
А перемен тех было немало – революционные митинги, заплеванные семечками мостовые, вооруженные люди с оловянными от балтийского чая с кокаином глазами.

Сущая растерянность интеллигенции безмерно между тем тогда ослабляла тех, кто мог еще повернуть подводу общественной жизни ко всему тому не так ведь давно минувшему прошлому, – из года в год счастливо тянувшемуся рутинному мирскому бытию.
Новоявленному мракобесию понадобилось всех уж разом перековать на свой новый, куда более «прогрессивный», лад. 
Левая интеллигенция всему этому весьма вот потворствовала, поскольку разрушение оков старого быта было для нее главным залогом грядущего, ранее никем невиданного и нисколько так еще неизведанного общечеловеческого счастья.

Правда, в их защиту можно уж прямо сказать, что они вовсе не могли чего-либо конкретное выбирать из двух тех существующих зол, поскольку им сладострастно мечталось о чем-либо искристо-светлом и чистом, никак незатронутом никакой повседневностью.
Да только ничто прозаически светлое не создается без людского пота, крови, слез, а также и всех других безмерных и вопиющих человеческих страданий.

Лучшее бытие надо было создавать совместными усилиями буквально-то всех членов общества, однако вот делать - это следовало вдумчиво, медленно, постепенно и плавно, то есть без каких-либо немыслимо спешных и совершенно же нелепых рывков.
А в особенности никак нельзя было полагаться при подобном изумительно искрометном созидании на серые и никчемные невежественные массы.
Уж их-то прямиком сделать сознательными участниками каких-либо общественных процессов было абсолютно же нисколько нельзя.
Народ он ведь сам над собой верховодить нисколько не может, поскольку то будет самое прямое и бесповоротное возращение к давно минувшим реалиям каменного века.
Извечно забитое, безнадежно увязшее в серой бесцветной обыденности малограмотное население ни в коем случае не следовало втягивать в какое-либо политику, которая, кстати, ему была ни на какой ляд вовсе так непотребна.

Однако люди, стремившиеся мигом создать из их долгими веками толком неприбранной Родины некий прообраз грядущего царства свободы, этого совершенно не понимали.
Когда все их незамысловатые планы действительно сбылись, вполне уж оказалось, что облик государства получился далеко вот не святочным, а скорее наоборот именно в нем и слились воедино наиболее наихудшие узурпаторские черты
И кому им теперь следовало верить?
За кем вслед идти? 
Пришлось уж им тогда привыкать к тяжелой руке новой власти, это ведь с той прежней, они всегда запросто могли быть в самой так решительной повседневной конфронтации, да еще ведь при этом сколь оглушительной всеобщими по этому поводу бравыми аплодисментами. 
Правда, все - это тогда в то исключительно дореволюционное время происходило на чисто дискуссионном уровне церемониальных дружеских чаепитий.

Многим людям неизменно тогда импонировала именно позиция того самого обнаженного, словно открытый нерв, самого уж безупречного неприятия старого и закостеневшего жизненного уклада.

Многие из тех родившихся в царское и «неблагополучное» время левых интеллектуалов были на острых ножах с той вполне законной тогда властью.
А это тогда прежде ведь всего означало их более чем прямую взаимосвязь с богоборческим сотворением нового и куда более славного мира.
Нечто подобное и вправду вроде бы уж должно было вскоре наступить, дабы навеки вечные для всех нас создать куда более справедливый жизненный распорядок.
Да только какой справедливый порядок мог еще прийти на смену мрачному, словно грозовая туча царизму?

Нет, уж ни о чем таком эти люди не единой минуты нисколько не думали.
В своем безгранично богатом на всяческие праздные иллюзии воображении, они все это себе представляли совершенно так недвусмысленно вовсе иначе.
Ну а в период несусветного бедлама и всевластия его величества, «совершенно беспородного хама», все, что им вообще теперь оставалось, так это пассивно дожидаться созыва всемогущего (в более светлом грядущем) учредительного собрания.
Они и вправду считали, что эта великая силища всем ведь все полностью разом разъяснит, примет нужные решения, победит германца и подарит обществу долгожданный свет достопочтимо славных в веках книжных истин.

Конечно, не все, беспокойно ерзая на стульях и в креслах, проводили время в несбыточных и ярких мечтах.
Да и вообще вся тогдашняя действительность вовсе не была столь действительно мрачной.
Все-таки неведомо, где весьма благочинно заседало некое «временное правительство».
Однако правительство Керенского занималось одной оторванной от всякой почвы реальности полностью же обессмыслившейся демагогией.
Оно всегда до дрожи опасалось яростного негодования серых масс простого народа. Именно толпа тогда и оказалась на истинно государевом месте!

Керенский был лишь главной пешкой, которая довольно временно превратилась в сурового ферзя.
Его полнейшее бессилие более всего подчеркивалось всем уж доподлинно известным его военным прозвищем – «Главноуговаривающий». 
Он собственно так никак не имел никакой устойчивой власти.
Слепая сила толпы явно нуждалась в этаком как он сколь ведь кратковременном выразителе широкого «общественного мнения».
Его власть безвременно окончилась в тот момент, когда, вдоволь наигравшись в демократию, народ возжелал, чтобы страной вновь начала управлять именно так твердая рука.

Что же касается людей мыслящих и развитых, то вот их уделом тогда стало нисколько небезосновательное горькое разочарование и тоска по тем разом, канувшим в небытие ныне-то позабытым до чего явно спокойным временам.

Очень быстро тогда они впали в апатию, бесконечно ведь вскоре устав от всех тех нисколько так небезуспешных попыток безликой трудовой массы неистово распрямить свой от века согбенный хребет.

Революционный пролетариат стал безапелляционным воплощением невежественного снобизма, тупой осоловелой самоуверенности и бесноватого догматического популизма.
Потомственным представителям старой либеральной знати вдруг явно захотелось вернуться в то навсегда для них отныне потерянное светлое прошлое – без бешеного энтузиазма, криков, выстрелов, надругательств над женщинами, а главное, без полнейшей безнаказанности и абсолютной нынешней беззаконности.
Уж никак не могли они того ожидать, что в этот их красочный мир, переполненный светлыми книжными образами, внезапно непрошенным гостем вторгнется коварная и беспринципная действительность.

В решающие дни, как и во времена «заступников за народ» декабристов,
значительная часть российской интеллигенции явно предстала именно в виде до чего безынициативного и безропотного, ко всему ведь заранее горестно и скорбно готового, стороннего наблюдателя.
Причем этот праздный зритель вовсе так не имел никаких серьезных планов на будущее.
У него и в помине не было, хоть сколько-нибудь сфокусированного взгляда, стремящегося проникнуть мыслью вдаль, а потому и вполне достойного всего же величия его ума понимания, чего это именно нынче собственно происходит на всем белом свете.

Русский бунт вызвал в сердцах до чего только многих мягкосердечных либералов одно лишь чувство неимоверной гадливости, а также еще и слепого беспросветного ужаса.
Причем люди, придерживающиеся совершенно иных во всем противоположных убеждений, тогда сколь явно глубокомысленно решили, что с этим народом иначе поступать попросту нисколько-то вовсе нельзя.
Вот оно значит, чего уж бывает, когда власти начинают вконец размягчаться!

Некоторая часть из бравых монархистов тогда вообще избрала именно сторону большевиков, причем как раз таки поскольку те проявляли безграничную жесткость по отношению к толпе разношерстных, вооруженных, как и чем попало, граждан. 
Царизм же, наоборот, подобному выходу эмоций подчас всецело потворствовал, давая народу этаким «довольно безобидным образом» выпускать весь накопившийся в нем пар.
Когда уж гнев народный внезапно обращался не против «ненавистных власти нехристей иудеев», то в дело с самой молодецкой горячностью разом вот вступала казацкая нагайка. 
И именно при ее явном и лютом содействии тогда довольно вот частенько разгоняли мирные демонстрации, где кроме плакатов ничего крамольного вовсе ведь нисколько так не было.

Надо ли после этого говорить, как уж именно простой народ мог отнестись к той до чего бестолковой (в его глазах) попытке реставрировать донельзя обветшалый прежний порядок?

Ну а теперь, уважаемый читатель, давно бы пора перейти к самым конкретным мазкам, вместе составляющим общую картину маслом всей той совершенно необъятной исторической трагедии. 
Российская контрреволюция была безнадежно разобщена и донельзя обескровлена всяческими междоусобными склоками. 
В ее рядах попросту не было никакой действительно так всеобщей твердой позиции.
Она была крайне во всем далека как от совместного выбора общего пути, да даже и не имела согласия в выборе средств самой ее истинно так непримиримой борьбы. 
Причем подчас все разногласия носили более чем на редкость ожесточенный и принципиальный характер.
Как раз таки ввиду того, что некоторая часть белого движения вообще уж принципиально погрязло в отрицании нового мира как той неизбежно ведь так или иначе свершившейся данности буквально при любом дальнейшем развитии событий.
Ну а кто новые яви на корню не отрицал, подчас видел их в совершенно разных красках и тонах, нежели чем кто-либо другой, а потому и не было никакой настоящей общности духа, подлинного значит ощущения всеобщего сподвижничества в рядах Белой армии.
А это и стало буквально вот камнем преткновения, лежащим поперек дороги всякого иного небольшевистского развития России.
Убрать его из жизненной биографии доблестных строителей лживого коммунизма было совершенно ведь нисколько так никак невозможно.
Ну а сменить затекшую ногу, и перейти к команде "вольно" да и избрать без тени сомнения более чем принципиально иной путь общественного развития… 
Нет уж то грядущее большевистское «светлое» будущее во многом предопределилось именно за счет инертности мышления тех, кто хотел все уладить одним мягким и до чего только и впрямь доброжелательно ласковым участием. 
Причем полувынужденная воинственность этих же самых людей подчас выглядела не только ведь дряблой, но и крайне неразборчивой в средствах по достижению далеко не всегда действительно благородных их целей.
Поскольку светлые мысли порою всецело оттеняло самолюбие и самолюбование.
А потому российская интеллигенция того времени вовсе не стремились к войне за светлое прошлое своей от века многострадальной державы.

Да и контрреволюционеры, явственно ощущая, что земля впрямь-таки уходит из-под ног, подчас становились чужими тому народу, который был вовсе невиновен в отречении Николая II от царственного его трона.
Для них и без того весь восставший народ был одним аморфным сгустком протоплазмы.
Часть из них его почти даже и не ненавидело, а просто вовсе вот нисколько не видели они на противоположной стороне никаких людей, а только лишь серую бесформенную массу. 
Они никак не могли сойтись с ней в единое целое, поскольку были они от нее бескрайне глубокомысленно и чванливо далеки. 
И именно поэтому всю эту разношерстную публику и согнали в один обветшалый обоз, где она и воевала с проклятущими красными ордами, словно с чучелом антихриста. Сам же антихрист только лишь еще явно набирал всю свою чудовищную силу. 
Кроме того, им было совершенно чуждо всякое братство по оружию.
Буквально каждый белый полк отдалялся от всех других собственническими единоличными интересами. 

Скрипучая телега самодержавия все дальше катилась в минувшее прошлое. Давали о себе знать тысячелетние раздоры. 
Причем поскольку ни царя, ни империи уж более не существовало, рухнула и вся стародавняя субординация. 
Был только общий враг, но не было общих и единых целей, а потому Белое движение никак не представляло из себя действительно так прочный монолит. 
Правда, несмотря на все склоки и диаметрально противоположные взгляды, контрреволюционеры действительно вели, пусть и неуклюжие, но бравые военные действия супротив вовсе-то нисколько не всесильного красного монстра.

Большевики же чувствовали себя намного самоувереннее, поскольку к ним разом примкнули несметные народные массы.
Да вот еще время от времени белые части подчас даже и злонамеренно вступали в конфликт со всяким местным гражданским населением, а оно им и старые обиды нисколько так тогда не прощало. Чем чаще это происходило, тем лишь более и более белое дело становилось заранее уж раз и навсегда полностью вот сугубо проигранным. 

«Их благородия» и так давно были чужды всему своему народу всем своим духом. Ну а большевики вполне точно знали, чем это именно всегда еще можно будет сердце народа завоевать и его душу дьявольски подкупить.
Но то было еще полбеды.
Шапкозакидательские настроения одних и сколь так безотрадные стяжательские инстинкты других явно привели к тому, что фронт ушел слишком далеко вперед, а в тылу белой армии начались никем не пресекаемые зверские бесчинства.

Всевозможные банды безостановочно терроризировали население. 
Словно крысы, почувствовавшие запах сыра, стали сами собой размножаться разномастные барышники и спекулянты. Вооружившись запальчивыми речами о всеобщем благе России, они прибирали к рукам все, что где-либо плохо лежало.

Подобное положение дел неизменно вызывало самую негативную реакцию со стороны всякого российского обывателя. Ему зачастую было совершенно так наплевать и на красных, и на белых.
И уж тем паче не было ему никакого дела до всего сообщества дезертиров зеленых подчас до чего лихо «оседланных» весьма ведь, как всегда предприимчивыми кавказскими бандитами.
Единственное, чего он тогда желал, – защиты от бесчестных и безжалостных мародеров.

Многие люди попросту пытались как-нибудь переждать весь этот сущий бедлам и нечего вот собственно более.
Конечно, хватало и людей действительно идейных, да только были они донельзя разобщены и подавлены смутой и прочими нескончаемыми бедами постигшими их славное отечество.

Также еще весьма значительной преградой к единению всех сил в борьбе с большевизмом можно в принципе так смело назвать и донельзя въедливый националистический сепаратизм. Ему совершенно не желали потворствовать люди с твердыми, а не изощренно конформистскими убеждениями. 
Это вот главари противоположного лагеря были всецело готовы направо и налево раздавать любые обещания лишь бы уж сколько-то ближе приблизиться к безоглядно искомой ими цели. Причем не только ведь беспардонно направо и налево раздавать пустые обещания, но и в случае крайней своей «революционной необходимости» их действительно затем неукоснительно выполнять. 
При самых тяжких обстоятельствах (как это было с нэпом) они были вообще готовы вывернуться буквально наизнанку, лишь бы только остаться у горнила политической власти.

Белые генералы, наоборот, выполняли свой долг чересчур честно и прямолинейно, что явно так еще дозволяло всяческим князькам, правившим на местах от их имени, делать все, чего только не пожелали бы их разве что еще более черные от всеобщей копоти души.
Эти беспардонные людишки, словно попугаи, самозабвенно тараторили всякие нужные и правильные слова, да и корчили крайне раздосадованные всяческим недоверием рожи, когда кто-то явно позволял себе выражать даже малейшую долю сомнения в их истинно кристальной честности.

Пресловутые западные союзники были ничуть их нисколько не лучше. Самовлюбленный националистический сепаратизм многих южных народов, по большей части, весьма так успешно подогревался заигрываниями иностранных союзников, которые преследовали в гражданской войне именно свои личные цели. Они прекрасно осознавали, что отделившаяся от России Украина или Грузия окажется им всем более чем неизбежно обязанной, а, следовательно, будет от них всецело вассально зависима.

Их совершенно не интересовала горестная судьба России.
Они делали собственную политику, вовсе вот не беспочвенно надеясь за счет ее распада значительно увеличить зону своего геополитического влияния.

А между тем для судьбы всего белого дела все эти националистические дрязги были, словно вонзенный в спину по самую рукоятку острый финский нож.
Довольно многие из искренне всем сердцем преданных контрреволюции людей выступали с позиции единой и неделимой российской державы.
Ну а потому для них вывешенный в общественном месте украинский национальный флаг был чем-то вроде эмблемы распада Родины на некие отвратительно кровавые ее ошметки.

Надо бы понимать, что на гражданской войне идти против своих было еще куда так поболее немыслимо трудно.
Это явственно подрывало все силы и взводило курок для духовного самоубийства.
Кроме того, планы белых, касающиеся оздоровления общества, как правило, носили чисто декларативный и голословный характер.
Причем они еще и безнадежно во всем опоздали и не на один навеки отныне упущенный десяток лет.

Любая власть в России неизменно лгала своему народу, пытаясь выжать из него самый максимум добра, не давая при этом ему ничего взамен, кроме разве что чувства защищенности от всех какие только есть превратностей судьбы, вполне могущих еще привести народ к явной так потере всей своей государственности.

Принадлежностью к сильной империи в России всегда доподлинно заменяли настоящую свободу, и она неизменно являла собой третий Рим во всех его ипостасях.
Однако отсутствие сильной руки держащей за запястье время, мерно и степенно отсчитывающей его пульс незамедлительно привело к анархии и самому так неприглядному превращению бывшей иерархической государственности в никем неохраняемый обоз.
Вся та обветшалая прошлая жизнь вмиг истлела в пламени печей с самым неприглядно символическим названием «буржуйка».
Причем все житейское существование сделало столь крутой вираж только лишь потому, что смерть проклятого прошлого не могла не создать новое пролетарское будущее, при котором все те, кто оказывался на целую голову выше всей той обыденной серости, должны были теперича разом смиренно пригнуться.
Однако все то неприятно пахнущее «крепостническое» прошлое и впрямь ведь первоначально сталкивали в бездну именно прекраснодушные либералы с их истинно сказочным набором абстрактных и добрых клише.
Они приноравливают к ним все окружающее и все ненужное наскоро безжалостно отрезают.
А именно это и послужило сигналом к мятежу впоследствии приведшего именно вот к превращению Золушки российской демократии в то, во что она превратилась в сказке Шарля Перро после того, как часы сколь внезапно пробили полночь.
И все тут дело было не только в том, что исчезла вся прелесть бала свободы, поскольку все неизменное и непристойное полилось уж наружу неистовым, и бешеным кровавым потоком.

Да и вообще именно мусорным баком оказалась на деле свобода для всего того раскрепощенного пролетариата, что был вдруг и впрямь вот очищен от всего былого векового рабства!
Ранее, значит, его до чего долгими столетиями бессердечно попирали и угнетали. Однако и во времена анархии он совершенно по-прежнему оставался именно так во всем глухонемым.

Революция действительно благосклонно даровала вожделенную, хотя и безнадежно временную, мнимую свободу.
Однако она непременно являла собой адской мощности ядерный взрыв, плод накопления критической массы бессмысленно разрушающей собой все и вся.
Большевистская революция не оставила и камня на камне от прошлого ради последующего создания грандиозного по одному вот разве что количеству совершенно напрасно пролитой невинной крови грядущего же социалистического общества.
Причем полезность или вредность всех его свойств для нового новообразования их нисколько так при этом абсолютно ведь не волновала.

И весь его последующий осатанелый фанатизм стал именно продуктом перегонки и переработки того прежнего проклятого прошлого в котле революционного настоящего.
Причем все части того вконец разложившегося общественного организма активно участвовали в формировании нового люцеферова бытия.
Его жертвы в виду своей слабости всецело способствовали убежденности своих палачей в их совершенно так безраздельном и безнадежном всесилии.

Боязнь испачкаться в чем-либо грязном и нарочито отвратительном зачастую во всем ведь мешала интеллигентным людям того времени приступить к самым решительным действиям, проявляя при этом весь свой великий ум, да и нисколько ни взирая на лица.
Будучи в каком-то определенном смысле истинной частью прежних разрушительных сил, попросту вот безнадежно или лишь разве что частично разочаровавшись в концепции построения чего-либо нового, белое движение всегдашними внутренними склоками только лишь еще докалывало штыком в сердце ту вековую славную империю.
Ну а нынче ей было суждено оказаться развенчанной в прах, ну а ее заменой стала красным знаменем удушающе укутанная шестая часть отныне вот как никогда многострадальной суши.
И причиной тому стало, в том числе и озлобление всех тех, кто, пожалуй, именно поневоле тогда участвовал во всей той братоубийственной войне.

Ослаблению и так довольно шаткой позиции белых послужил также их террор.
На этом фоне ярко выделялся батька Махно, который не вырезал рядовых красноармейцев, а только лишь их разоружал и отпускал на все четыре стороны.

Антон Деникин, как и Нестор Махно, тоже был подлинным представителем простого народа, с тем только отличием, что ему как никак удалось выйти в люди еще при царском режиме.
Махно же вознесся над серой толпой, в стране объятой диким пламенем бессмысленной бойни. В революционные годы ею была охвачена вся империя. Везде тогда сладковато попахивало зверски убитой имперской государственностью. Сменившая ее пролетарская помпезность всегда ведь служила фиговым листком, прикрывающим всеобщую нищету. Разница между первым и вторым была попросту невероятно огромна.

Люди, подобные Нестору Махно, искренне желали лучшей жизни, да только они воспринимали всю имеющееся реальность именно на одном яростно негативном уровне. 
Деникин же видел ее многоплановой, поскольку тому немало способствовали его широкая образованность и большой житейский опыт. 
Однако старое воспитание придавало ему немало первостатейных холуйских качеств. Да, правда, с управлением простонародной армией он бы непременно так справлялся, но в его подчинении оказалось много осанистых вельмож. Хоть и оплеванных ныне восставшим народом, однако, никак они от этого еще не успели растерять весь свой прежний лоск и барскую надменность.

Деникин робел перед ними, а именно поэтому и устроили они в тылу белой армии гигантскую бюрократическую машину, дабы после славной победы над гидрой большевизма, быть во всеоружии, дабы никак не оказаться сколь запросто так не у дел.

Простой народ ничего не мог понять в нарастающей неразберихе.
Слишком он был темен и безграмотен, и шел за теми, кто его умело тогда властно сагитировал.

В царской России рабочих и крестьян к образованию старались нисколько не допускать, поскольку, овладев науками, те могли стать чересчур вольнодумными и действительно разбирающимися в своих гражданских правах. Следовательно, это неизбежно заставило бы до чего многих мелких и больших представителей власти внести самые коренные изменения в их полноправное владение всем и вся. А еще это могло возвести ужаснейшие препоны к их безудержному законотворчеству.
Кстати, «доблестное поведение» власть имущих в связи с революцией ни на йоту никак нисколько не изменилось.

А между тем именно в условиях, когда все стало разом рушиться, надо было начинать с народом конструктивный диалог. Но вместо этого им вздумалось до чего поспешно себе возвратить все то, что у них изъяли и растащили по всяким крестьянским закуткам. 
Хотя этим уж можно было заняться и несколько позднее, после действительно вот настоящего установления прочного мира и порядка. 
Ну, а заниматься отъемом своего домашнего скарба у мародеров, когда весь дом объят диким пламенем революции, могли ведь разве что люди донельзя так во всем исключительно недалекие.

Бывшим либеральным господам все тогда явно показалось попросту временным, и именно поэтому после отречения царя как раз временным и было прозвано их «однолетнее» правительство. Временность, само собой, подразумевала его замену на что-либо постоянное и истинно прочное.

Однако чтобы это осуществить, требовались воля и характер, а министры временного правительства были мягкотелыми и корыстными. Их руководитель Керенский совсем вот недолго изображал из себя всесильного властителя. Размежевав всех своих врагов, он погубил остатки власти в российском государстве, буквально пропитанном ядом вековой коррупции. Укрепить его вновь могли разве что куда более суровые правители.

Однако построенное ими «светлое будущее» вовсе не было заранее уж всем нам действительно так заранее вот предначертанным. 
Да только чтобы гражданская война дала белому движению более плодотворные результаты, она должна была стать не только твердой, но и вполне разумной.

Противостояние красным нередко несло в себе лютую ненависть к нечисти, возомнившей о себе, Бог знает, что. 
В то время многие люди, попавшие в систему сухого и бесслезного советского механизма, были только лишь наивными детьми своего нелепого и непутевого времени. Их души быстро черствели. Безропотно выполняя приказы благодушного к одним аляповатым идеалам революционного начальства, они быстро затем теряли всякий человеческий облик. Поскольку сама та эпоха было полностью всецело равнодушна к попавшим в ее мясорубку всегда этак самым обыкновенным людям.

Революционное правительство тогда состояло из неучей, абсолютно апатичных ко всему, кроме щепетильного служения безликой и бесполой идее. Оная всегда черпала силы из масс простого народа. Кое-кто из большевиков попросту так явно обратил самого себя в ее живого и бестрепетно восторженного символа.

Всем до единого полагалось идти в ногу к цели, отмеченной рукой Ильича, хотя всякий раз она явно убегала за самую линию горизонта. 
Бездушный, лишенный всяческих нравственных основ, паук большевизма высасывал из слабых в моральном отношении людей всю человечность.
Белое движение тоже вот оказалось как в паутине беснующегося и беспутного времени. Причиной тому было все более и более разгорающееся пламя анархии.

Состояние глубокой психопатии, ведущее как к бессмысленной жестокости, так и к совершенно апатичному к ней отношению, охватило тогда всю великую державу.

В этаком положении удерживать власть было легче всего именно тем, кто в обстановке сущего уныния и хаоса и почувствовал себя, словно рыба в воде. Этим нелюдям было жизненно необходимо держать свой народ в коконе, сплетенном из мрачных и недобрых реалий. Именно потому они стали хозяевами крепостных рабов в том от края до края залитом кровью государстве.

 


СПИСОК ИСПОЛЬЗОВАННЫХ АВТОРОМ ПЕРВОИСТОЧНИКОВ


«Записки» генерала Врангеля.

Произведения Марка Алданова «Бегство», «Самоубийство», «Истоки», а также его многочисленные публицистические работы.

В.П. Федюк «Керенский».

Николай Стариков «Февраль 1917: революция или спецоперация?».

Генерал Деникин «Очерки русской смуты».

Н.Н. Головин «Российская контрреволюция в 1917-1918 гг.».

Генерал Краснов «От двуглавого орла к красному знамени», «Единая – неделимая».

Лев Толстой «Анна Каренина».

Михаил Пришвин «Дневники», другие книги и статьи.







Читатели (12) Добавить отзыв
 

Литературоведение, литературная критика