ОБЩЕЛИТ.NET - КРИТИКА
Международная русскоязычная литературная сеть: поэзия, проза, литературная критика, литературоведение.
Поиск по сайту  критики:
Авторы Произведения Отзывы ЛитФорум Конкурсы Моя страница Книжная лавка Помощь О сайте
Для зарегистрированных пользователей
логин:
пароль:
тип:
регистрация забыли пароль
 
Анонсы

StihoPhone.ru

О книгоедстве

Автор:
О книгоедстве

Чудак человек, кто ж его посадит он же памятник. 
Фраза артиста Крамарова из фильма «Джентльмены удачи».

Ироничный эпиграф. Автору свойственно думать иначе. 
Ну а я б кой-кому засветил кирпичом. Игорь Тальков.

1  
Цивилизация и культура, сколь уж многое на данный час всецело обрели, причем как ради тех, кто давно почил, отжив свой недолгий век, да так и во имя людей грядущих, наших с вами в самом отдаленном будущем (следует еще на это надеяться) непременно наследующих эту Землю весьма отдаленных потомков.

То есть все наши духовные ценности в своей наиболее главной сущности, принадлежат не только нам, но и всем тем, кто в своем телесном, физическом облике на этой земле объявится, довольно ведь еще нескоро.  
Да только все первостепенные постулаты общественного бытия, наших пока так и не народившихся правнуков, в общем и целом закладываются, в их на сей момент вовсе ведь несуществующем сознании – уж этим-то нашим сегодняшним днем.
То есть именно в - это невероятно между тем зыбкое и до чего только исключительно непростое время.
А потому, каковыми еще некогда окажутся их душа, и совесть практически целиком будет зависеть собственно же от нас и нашей с вами всеобщей духовности.  
Цивилизация и культура - это ведь две взаимно переплетающиеся ветви довольно-таки обыденного духовного восприятия жизни, как и чисто повседневного потребления всего и вся, неизменно основанного на самых элементарных и насущных нуждах более чем незатейливого, житейского существования.
Однако при всей неизменной схожести принципов почти безупречно гармоничного сосуществования цивилизации и культуры, когда им было дано приподнимать обыденного человека, на самую что ни на есть вершину блаженства - корни их между собой и близко-то даже нисколько не схожи.
Раз берут они свое внутреннее исключительно различное начало, как от всепоглощающего устремления к чему-либо высшему и благостному в самом доподлинном смысле необычайно утонченного восприятия всего нас окружающего, да в точности так и от вполне естественного желания, значительно больших вполне наглядно зримых удовольствий.

2
Оба эти проявления простейшего человеческого бытия, привнесли в наш мир немало истинных средств, в их еще изначально благостном предназначении, поскольку присутствуют они в нас, как ради самого будничного всеобщего преуспеяния, да так и во имя весьма достойного культурного облагораживания всего того весьма ведь разноликого рода людского.
Поскольку главное их общее направление находится в области более чем приземленного создания вполне естественного уюта, в самых элементарных условиях нашего всеобщего современного житейского существования.  
Однако сколь многое в этих благих начинаниях было и впрямь иллюзорно, поскольку было ему свойственно выпячивать наружу одну лишь ослепительно яркую внешнюю сторону всех тех крайне разноликих задушевных благ.
Ну а между тем давно пришла пора более чем насущной необходимости весьма так тщательной очистки всего того, что малоприметно и исключительно же трудно досягаемо чистым и сытым умом… 
Однако о чем-либо подобном многим культурным людям, было никак нисколько не призадуматься.
Ведь для этого им еще пришлось бы разом отрываться от сколь благостного и мечтательного самосозерцания.  
А именно сему и было свойственно оказаться тем самым до чего только многое благожелательно решающим фактором совсем ведь неправо чьи-либо души умилено и сладостно умиротворяющим…
И ладно бы жизнь стала действительно чище, выше и светлей именно из-за того, что люди культурные начисто очистили свое сознание от всей же плесени минувших времен…
Да, нет, если чего при этом и переменилось так это то, что все исконно клыкастое, словно пасть дикого зверя исподнее естество, было бесподобно ласково упрятано за занавесочкой всеобщей весьма во всем уж просвещенной благопристойности. 
И действительно та самая внешняя сторона личности всякого современного интеллигентного человека была выбелена и вычищена безукоризненно дочиста.  
Да только таково оно стало по одним лишь исключительно показным его довольно-таки многозначительно и благообразно выпуклым признакам.
А вовсе не по тем сокрытым и более чем сокровенным свойствам, ни в чем не измененного внешней искусственностью, безусловно, же, всецело естественного духовного начала.  
Попросту все тут дело было именно в том, что внешне яркое добро в современном человеке зачастую экранирует все сокрытое в нем величайшее зло тупой и сытой уверенности, в своих неиссякаемых возможностях более чем безбоязненно управлять всем этим миром по одному своему желанию и сколь уж и впрямь искрометно неуемному хотению. 
А основным каноном всякого по-новому мыслящего бытия стала именно та великая художественная литература, а также еще и отдалившаяся в самые заоблачные дали философия, и обе эти ветви намертво порою увязанные с неким поистине наилучшим грядущим, и по сей день до чего во всем далеки от всего того приземленного, насущного, грязного… 

3
А между тем безбрежные кисельные берега розовых мечтаний о вроде бы близком будущем рае и сделали его еще лишь значительно более безнадежно туманным и призрачным. 
К тому же еще глубокомысленно и безмятежно всему тому светлому внемлющим теоретикам, было вовсе не до того, чтобы орошать росой мысли бескрайние поля людского сознания, безысходно, пока иссушенные всем тем донельзя так стародавним невежеством.
А еще и более чем неизменно были, они окрашены кем-либо совершенно напрасно пролитой людской кровью.
И была она всегда сколь обильно проливаема всеми теми несусветной жесткости, как и безбожно амбициозными, серыми умом правителями. 
И уж они при этом до чего неизменно и неуемно мечтают о некоем всеобщем крайне насущном благе…  
А отсюда, кстати, и берут все свое безупречное начало все те яростно воинственные попытки самого вот насильственного притягивания мира красочных абстракций ко всему тому нынешнему суровому быту…

Причем дело тут было совсем не в том, что буквально во всем крайне неприглядно были, виновны именно авторы художественных произведений. 
Да они и вправду несколько, пожалуй, приукрашивали всю окружающую их действительность, причем в абсолютно так подчас иные тона, чем то и впрямь ей было положено быть на самом-то деле.
Нет, сколь многое тут явно упирается именно в тех недалеких потребителей, всего того до чего изящно произведенного деятелями искусства на свет экстракта жизни.
Поскольку многие окололитературные обыватели попросту неизменно ошибочно принимают именно его за саму, как она есть живую и трепетную плоть всей той от века существующей реальности. 
А между тем литература очень часто пишется людьми, живущими на вольных хлебах, ну а отсюда, как и понятно все те рьяно выводимые ими линии радужных иллюзий, имеющие (весьма малое, да и то вскользь) хоть сколько-то объективное отношение ко всей полноценной картине того до чего порою беззастенчиво навязывающего себя быта.


Часто же людям пишущим и создающим прекрасные (выпуклые) образы жизни приходится надеяться на одно чудо, что может и принесет им в своем клюве кусочек сколь долгожданного для них хлеба.  
Это самым что ни на есть естественным образом, отображается и на их духовности, каждодневном творческом пути, а у людей довольно-таки мелкотравчатых, оно еще и цветет, и пахнет душевной мукою, достучаться бы до издательских дверей, то есть до тех самых желанных мест, где всем страждущим хлеб насущный по сущим крошкам раздают.

Истинных гениев литературы все - это конечно нисколько не касается, но их-то всего раз-два и обчелся, ну а желающих прокормиться на пышной ниве художественного вымысла их-то буквально пруд пруди.
Ну а потому и непонятно почему - это любые изданные книги должны вызывать в каждом из нас безудержный суеверный трепет?  
Достойные ИМЕНА на обложках должны его вызывать - это верно! 
Однако все ведь едино ОДНИМ ИЗ ЯРЧАЙШИХ НЕДОСТАТКОВ буквально всяческой литературы, может быть, смело, назван именно тот чрезмерно чистоплотный и безгрешно бесплотный эстетизм…

5
Мир, каков он действительно есть, очень так пока еще во многом неистово грязен и его разве что только предстоит весьма долго, тщательно и последовательно очищать от всей той и впрямь имеющейся в его необъятных просторах всевозможнейшей (причем подчас именно цивилизованной) сущей скверны.
И уж поганой метлой священного (в глазах неистовых фанатиков) политического террора его и близко никак так вовсе не выметешь.
Этим «орудием пролетарского труда» можно разве что раз и навсегда вымести буквально всякую вполне разумную общественную справедливость.
Выметать же какие-либо нечистоты из темных углов общества, можно лишь никак не боясь грязи и темени, ибо только лишь наиболее непосредственным образом с ними соприкоснувшись, и можно будет их напрочь со временем полностью ведь изжить. 
Причем если не будет - это хоть сколько-то вовремя осуществлено все человечество, еще непременно ждет неизбежное частичное или даже полнейшее культурное вырождение.
Поскольку древняя злоба и ненависть непременно найдут довольно действенный способ ударить всей своей силою именно исподтишка, используя при этом самые свежие наработки из области буквально-то всеобщих научных достижений.
И уж тогда и смогут найти свое исключительно невзрачное отображение во всей сколь неизменно нас окружающей действительности все те довольно-то безрадостные картины грядущего, более чем отчетливо предначертанные миру писателем Уэльсом в его книге «Машина времени».
Его образы никак не чисты от житейского и исключительно популистского упрощения.
И все-таки, они сколь, безусловно, реальны в том-то самом своем нисколько неведомом лишь выжидающем своего часа совершенно уж непредсказуемо грозном грядущем.
И есть еще и тот сколь однозначно щекотливый вопрос, а каким - это оно когда-нибудь будет для всей этой нашей ничем, пока вовсе всерьез невстревоженной человеческой расы.
ЕЕ-то подчас в условиях нашего современного быта гнетет именно скука и отсутствие свежих впечатлений от посеревшей и оскудевшей из-за полнейшего отсутствия каких-либо головокружительных приключений самой что ни на есть во всем прозаически урбанистической жизни.

6
Мы отодвинулись от природы высокими стенами своих домов, и надо же нас стала безмерно одолевать тоска по чему-либо не совсем обыденному, каждый глушит ее в себе, как только сможет. 
Ведь тут как говориться, все средства одинаково хороши - это и алкоголь, да так еще и бесконечное подглядывание, как в щелку за чужими соитиями.

А, кроме того, тут на помощь приходит искусство, благодушно уводящее человека куда-либо в самую дальнюю даль от всяческих суровых житейских реалий, а потому и заставляющее его полностью уж отвернутся, как от своей житейской души, да так и от сколь принципиально насущного понимания любых истинных нужд всего остального общества.
И в данном случае подобная псевдоинтеллектуальная жвачка - это попросту говоря дрянное зеркало кривоокой фантазии пытающейся красивостью замазать серость долгих и безликих, обыденных будней.

7
А, кроме того, такого рода искусством, как правило, безусловно, навязывается серо-белое восприятие буквально так всех людских поступков, темных пороков в области нравственности (про уголовно наказуемые деяния тут никто и ничего собственно не говорит).

А между тем далеко не всему может быть дано простое, убедительное, по-житейски верное объяснение.
Ну а это в свое очередь без тени сомнения уж более чем безэмоционально значит именно то, что в любых относительно сложных случаях жизни должны были быть досконально выяснены все побудительные причины, да и безо всякого, кстати, тупого зазнайства.
И вот еще что, и самого же беззастенчивого напяливания на чужую душу своего собственного отвратительного багажа, как - это довольно частенько подчас происходит.
А между тем, если нет никакой возможности растопить лед в чьей-либо непонятно почему отстраненной от всего общего потока жизни душе и попросту чрезвычайно много в ней темного, да и явно уж исключительно безнадежно несветлого…
Однако ведь ярлык на подобного человека весьма рано бы тщательно навешивать. 
С некоторыми очень даже всегдашне светлыми, буквально искрящимися изнутри добром людьми в серьезную переделку никому попадать, вообще уж ни в жизнь нисколько не стоит…
Поскольку, эти во всей той вполне приличествующей им тривиальной обыденности до чего бесподобно прекрасные люди, будучи некоей суровой силой, внезапно выдернуты из всех тех еще изначально привычных для них рамок, несомненно, вскоре всех предадут, будут с неистовым энтузиазмом спасать одну лишь свою нежно любимую ими шкуру и этак-то собственно далее… 
А это и есть реальная жизнь, а не какие-либо книжные сущие о ней домыслы.
Добро, оно вполне может быть и совершенно аморфным, то есть попросту быть во всем до конца неразрывно связанным именно с внешними хорошими условиями жизни, а не чем-либо, хоть сколько-то на деле более существенным и важным.

8
Причем в литературе обо всем этом, как правило, ничего не сказано, раз даже и далеко не худший ее мир до чего четко, разграничивает злодеев и святых мучеников, безвинно страдающих из-за чьих-либо чужих хитроумных козней.
Ну а еще он порою лишь одним только цветом, живописно описывает мужественные поступки всевозможнейших истинных героев… 
Связующая нить повествования к тому, безусловно, абсолютно обязывает… 
…а между тем человек, он существо во всем однозначно цельное, а потому и растаскивать его душу на какие-либо отдельные фрагменты, безусловно, ведь вовсе-то ни к чему.

Однако до чего частенько весьма разбитная в смысле недалеких нравственных поучений художественная литература, попросту уж рвет всю правду о человеке на самые мелкие ее лоскуты, явственно выпячивая в нем именно то, что наиболее подходяще для его более чем и вправду вполне вот полноценного отображения.
Ну а все в нем «естественно лишнее» она сколь тщательно упрячет по всяческим дальним углам. 
Делать - это как-либо иначе, то ведь будет в самой наивысшей степени весьма же неприлично!  
Столь и впрямь неподобающе для его отображения во всей его довольно-таки непритязательной житейской плоти и крови!  
А уж тем более кое-чему подобному никак не найдется места в художественном произведении, коли чего-либо в этой жизни до самой крайности, было автору во всем исключительно так мучительно неудобно.
Причем поболее всего именно из-за явно же излишне лучезарного им восприятия весьма ведь определенных человеческих черт.
Да еще и абсолютного неприятия автором какого-либо художественного произведения всех тех нынче существующих самых уж объективных явлений широкого общественного бытия.


А к тому же он вообще способен безо всяких затей посчитать, что рядовой обыватель его попросту иначе совершенно так никак не поймет, а потому лишь во имя того самого наилучшего блага (обывателя) ему сколь непременно надобно будет, хоть сколько-то, да всласть подсластить всю эту до чего порядком пресную жизнь…  
Ну а кроме того сладкие грезы - это и есть самый ходовой товар художественной литературы!  
Их потому и эксплуатируют, все кому это только не лень! 

Честно заслужившие себе многовековую славу корифеи литературного жанра вовсе-то такими делами нисколько не занимались?!  
Может оно и так, да только и большие писатели тоже люди, а потому и могли они вдоволь наплодить всевозможных пространных иллюзий из самых чистых и неизменно благих намерений, то есть совсем не затем, чтоб на них еще всенепременно вскоре враз ведь разжиться.

10
Хотя, снова хотелось бы именно то твердо и четко подчеркнуть, что и они отнюдь не из другого теста, а значит ничто человеческое, им вовсе не было чуждо.  
К тому же еще и непомерное их богопочитание, тоже порою подталкивало гениев литературы на сущий «подвиг святого великомученичества» во имя сурового преображения всей убогой действительности, в некий иной внешне непомерно светлейший его облик. 
Однако до чего уж он был беспредельно, пока иллюзорен, а потому и является он едва ли чем-либо большим, нежели чем, явным прообразом всего того, что где-то вдали довольно вот блекло на данный момент обозначилось в виде самых первичных его чертежей.
И главное никак не иначе, а будучи самым ведь общим, едва обозначившимся планом, всего того, неизбежно же некогда еще грядущего братства всех-то людей на всем белом свете.
Да только во имя того, чтобы нечто подобное действительно смогло бы, хоть сколько-нибудь некогда произойти, попросту и впрямь было необходимо самое насущное облагораживание всего рода людского.
И прийти к этому можно было бы только путем довольно старательного и весьма полноценного наращивания единой на всех и впрямь-таки достойной всякого истинного разума буквально всеобщей и вездесущей культуры.

11
А что вообще могли предложить миру классики мировой литературы 19 столетия? 
Неужели один лишь величайший свой оптимизм, сколь неизменно настоянный на бесподобнейшем полете их безмерно ярчайшей фантазии?
Тот самый, что был столь живо, а также и более чем безбоязненно выводим ими из их безмерно неуемного, пожалуй, что и несколько чересчур растравленного благими чаяниями исключительно гибельного воображения? 
Причем приобрели, они все эти свои новые духовные ценности, именно из снов наяву, всех тех сколь не в меру расчувствовавшихся при виде диковинных технических чудес доброхотов философов, до чего ведь многодумно проживавших свой век в сущем преддверье «судного дня» всей той былой и крайне (для них) затхлой эпохи.

Однако то были одни лишь явные шапкозакидательские настроения по самому неизменному поводу, всех тех неистовых перемен к лучшему, в связи с новыми «великими» открытиями на самом-то деле более чем на 90 процентов состоящими из той самой так до сих пор до конца толком и необоснованной эволюционной теории. 
Хотя, в общем-то, было вполне ведь предостаточно, довольно уж блеклых намеков на самую принципиально иную, чем оно некогда показалась Дарвину до чего только исключительно более сложную и утонченную картину мира!
В весьма достойный для подражания пример тут можно бы взять идеальный круг орбит планет Солнечной системы Ньютона, затем превратившийся в эллипс Кеплера.
Ну а напоследок ставшего по теории Эйнштейна эллипсом несколько все же у своих полюсов более чем наглядно, безусловно, приплюснутым.
Вот точно также и теория Дарвина нуждается еще в весьма многочисленных поправках и коррекциях.
И кстати - это именно дарвинизм и породил все те ужасные расовые теории.
И они явственно заполонили собой то самое место ранее в средневековье, занимаемое жесткими христианскими догмами.
А между тем истинный духовный прогресс должен был выглядеть совершенно иначе, нежели чем простая замена одних стародавних суеверий некими иными новоявленными фобиями.
Да и социальное чутье, и идеологически верное подковывание масс более всего собою напоминало превращение людей в стадо чьих-то домашних животных.
Люди не то чтобы совсем неизменны, в разные эпохи их воспитывают совершенно уж совсем вовсе так непохоже…
Однако главное в жизни человека при этом нисколько не меняется ни к лучшему, ни к худшему.
То есть все эти крайне обнадеживающие мелкий человеческий разум веяния действительно продвинули многих людей, куда-то очень даже далеко вперед, однако по большей части именно в исключительно чисто иллюзорном плане. 
Ну а всяческие технические чудеса разве что облегчили наш всегдашний сегодняшний быт, а еще и бесконечно так поспособствовали весьма существенному оболваниванию масс простого народа.
Люди в нынешнее время стали, куда апатичнее, людей прошлого им создали иллюзорный мир, глядящий на них во все глаза со всех тех блестящих экранов.
А потому и досконально же, ясно, что если все, как они есть ростки духовности современная цивилизация целиком и не глушит, то уж, по меньшей мере, она им вполне вот подчас придает некий вялый, довольно водянистый оттенок.

12
Да и вообще весь тот ослепительно яркий прогрессивный подход ко всему, что касается всякой сущности человеческого духа, зачастую вообще уж оказывается смертным грехом, принципиально искусственной первопричиной сущего последующего забвения и запустения… 
Неосуществимые цветные миражи восторженных надежд на светлое завтра попросту разом выжигают дотла все вполне естественное человеческое нутро.

Причем никто не будет с тем собственно спорить, в теории все, несомненно, может быть абсолютно верно, но с чистого листа никак уж нельзя затевать буквально ведь никаких весьма существенных преобразований. 
Пусть вокруг ад достойный пера Данте, но - это еще вовсе не повод, чтобы разом устремясь к призрачным воротам рая, переводить свой народ с третьего круга ада на совершенно затем неизбежный, последующий шестой. 
Большевизм даже и в самых крайних своих проявлениях - это еще не более чем шестой круг - до последнего седьмого круга он бы сколь непременно дошел только лишь в случае самой окончательной и буквально полнейшей своей вседозволенности некоего более чем полноценного общемирового владычества.
Это уж все дела весьма этак ныне усовершенствованной средневековой мглы…
Однако все зачатки дурманящих души страстей по выпрямлению кривого пути человечества следует еще поискать именно в Садом и Гоморре интеллигентских дискуссий обо всем том, что непременно надо было разом неистово сокрушить.
Всем ведь миром его до самого основания разрушить во имя доподлинного воплощения в жизнь всех тех благ духовной свободы и сколь яростного укрощения клопиного рабства, высасывающих всю народную кровушку дрянных паразитов.

13 
Причем кому уж оно не ясно, что вместо серого настоящего в последующем бесклассовом обществе действительно прорисовывались черты истинного светлого будущего, к которому и надо будет идти медленно и без рывков, постепенно пробираясь через дебри бесконечно долгих тысячелетий степенного технического преображения реалий всего этого мира.
И если он и вправду закабален всеми видами рабства, то это еще никак не повод делать из освобождения от внутренних оков праздник вконец вот осатаневшего насилия, поскольку этот путь ведет в одну тьму всеобщей же людской первобытности…  
Чтобы мир стал действительно лучше надо бы его менять ласково и постепенно - это разве что с насильниками и убийцами и можно в принципе вот доходить и до той наиболее последней строгости, наилучшим из проявлений, которой и впрямь уж может быть именно та абсолютно между тем законная смертная казнь.    
Да только ждать нам совсем невтерпеж, а оттого и без того бескрайне долгий и нелегкий путь еще лишь значительно удлиняется и есть же сколь пренеприятнейшая вероятность того, что неразумного 20 столетие вполне еще может его и впрямь удлинит лет этак на 500, если конечно и того ведь не более.

Слепок начертанного во снах о грядущем светлого будущего нисколько нельзя с сущим толком использовать в виде безотказной отмычки, дабы чересчур уж оторванным от всяких реалий мечтателям действительно стало доступно именно в нем себя, и ощутить, буквально выпорхнув сверкающими глазенками из всего этого нашего крайне неприглядно обыденного настоящего… 

14
Лев Толстой, к наилучшему примеру, наверное, лишь того сколь непременно хотел, а ради того и потел, впрямь ведь из кожи вон лез… 
…видно и впрямь так любо ему было приучить всех людей обходиться совсем уж без всяческих войн, ну и чего хорошего и полезного, в конце концов, из всего этого собственно вышло!?  
Чего - это он собственно дельного добился, по возможности словобильно дискредитировав армию, навязав обществу слепое непротивление злу, а также еще и все те до чего беспочвенно радостные ожидания, что уж довольно-таки скоро все само по себе всенепременно еще утрясется, да и обязательно образуется.
И ведь надо бы сразу сказать, что его речи для вполне современного ему общества были сущим гласом с небес…
Чего тут вообще можно поделать интеллектуальная ленца есть сколь неизменный и более чем естественный недостаток до чего многих представителей русского народа…
Зато в нем почти начисто отсутствует всяческий амбициозный снобизм, а еще и уверенность в самом неотъемлемом и абсолютном праве белого человека сколь неизменно свойственные до чего только многим западным европейцам.
А также вот в нем попросту нет, как нет того буквально инстинктивного устремления к лютой жестокости, повсеместно распространенные по всему Ближнему и Дальнему Востоку.

15
Да только есть еще одно свойство истинно русского характера, а именно тихая сдержанность, пока - это, хоть сколько-то вообще возможно, ну а затем этакая бесшабашная лютость, которую буквально никто и ничто не сможет ни остановить, ни хоть сколько-нибудь обуздать.
Ну а Лев Толстой весьма же бесцеремонно насильственно прививал тогдашней дореволюционной интеллигенции именно то самое псевдохристианское смирение, а еще и крайне бестолковую сдержанность по отношению ко всему тому простому и совершенно так незатейливому злу. 
Выставив простонародное хамство, как вполне законную обиду на царившую веками несправедливость уж не спонсировал ли он этой своей чрезмерной фарисейской кротостью истую войну внутреннюю, и, кстати, более чем донельзя наихудшую из всех вообще когда-либо действительно еще возможных?

Где уж - это было когда-либо видано, чтобы на вполне доселе обыденном для всей общеизвестной истории военном поприще брат убивал брата, а сын родного отца… 
И как - это вообще предотвратят все те погрязшие в беспрестанном непротивлении злу сеятели и пахари неких донельзя абстрактных грядущих благ всего того действительно нового - свободного демократического мира? 
Сумеют ли они и вправду достучаться до сердца, морально выпотрошенного всей той суровой правдой простого народа? 
Ответ он, конечно же, во всем исключительно отрицательный.

16
И то, кстати, является самым обыденным и непреложным фактом, что именно Лев Толстой, и насытил российскую интеллигенцию непротивлением злу, в результате чего она вся сколь безвозвратно погрязла в самом полнейшем бессилии пред кровавым террором всего того осатанелого большевизма, попросту безмерно зардевшегося от полнейшей своей, надо сказать абсолютной же безнаказанности. 
Да только, чего – это некогда помешало действительно думы думающим людям вовремя отряхнуться от всех тех буквально снедающих им душу иллюзий и хоть сколько-то остановить намечающийся крен «Варяга российской империи» в самую пучину анархии и совершенно же бесконтрольного произвола?  
Ну, так в немалой степени тому поспособствовала именно та чуть ли не утробная проникнутость многих представителей российской интеллигенции всеми теми бравыми идеями, что были ими, вычитаны из книг Льва Николаевича Толстого, а также еще и Чехова Антона Палыча.

17
Эти писатели вольно или невольно воплощали в жизнь идею вассального российского государства, которое, видите ли, не вполне вот предостаточно склонялось в ниц, перед передовыми (а уж в особенности в области интриг) европейскими державами, что неизменно всегда в сфере внешних взаимоотношений держались одной лишь политики вероломства, коварства и хитрости.
И надо бы сразу сказать, что чистопородный, возвышенный идеализм был для них весьма вот лакомым куском земельного пирога…  
Использовать его безо всякого остатка, а затем и раздавить его в пыль!  
А почему бы и нет, коль скоро многие представители духовной элиты некой средневековой державы, живут же себе фактически на облаках.  

Зиждилось все - это на том самом сколь и впрямь незыблемом постаменте именно ведь того, что само воздействие на российские умы гигантов общемировой мысли было исключительно буквально же ужасающим. 
Философ Бердяев вовсе не зря назвал Льва Толстого злым гением России, да и другие писатели тоже между тем были, нисколько скажем совершенно не лучше. 
Лев Толстой, Чехов, да и Достоевский, плетясь где-то совсем так в хвосте широких общественных настроений, явственно подточили все главные основы общества, нисколько никак не ведавшего тех границ, где внутренняя свобода единовременно переходит в неистовое охаивание всего и вся.

18
Ведь существует и этакий сколь немаловажный аспект, как само по себе более чем безусловное закабаление людей, и без того имевших исключительно же смутное представление о буквально всяческой в этом мире житейской яви, тяжеловесными догмами вящей ирреальности, в которой им столь всегдашне хотелось бы жить, попросту невзначай обитать. 
Более того, чего там греха таить, они ведь неизменно стремились взять бы, да наскоро подогнать под все те давно же позаимствованные из светлых дум постулаты, буквально-то весь как он есть сколь бестрепетно и повседневно существующий порядок вещей.

И в этом им вполне всерьез помогли именно люди, до чего только безоглядно и безответственно отвернувшееся от всех существующих реалий, познав всю их гиблость (для духа) серость и полнейшую никчемность… 
Тот же Лев Толстой, находясь у себя в имении, буквально погряз в самом форменном прекраснодушии, а значит и отображение им людского быта в сколь многих его бессмертных произведениях, при всем их общемировом значении, и великих литературных достоинствах совершенно ведь никак небезвредны.  

19
Причем уж поболее всего именно для тех, кто попросту никак не умеет провести четкую и явственную межу промеж благой творческой фантазией и порою сколь беспримерно суровою реальной жизнью.  
И это именно так, поскольку в душе до чего многих российских интеллигентов, возвышенное литературное творчество стало занимать до некоторой степени… излишне и впрямь уж главенствующее место.

И ведь не только в виде задушевных изысканий человека, старающегося соприкоснуться с миром прекрасного, но и в простейшей серой обыденности, беззастенчиво вытесняя сиюминутные реалистичные картины жизни, довольно-таки явно же надуманным миром исключительно светлых о ней бесподобнейших фантазий.  
Но конечно, во всем этом вовсе не было бы столь большой беды, кабы не зло прекрасно умеющее мимикрировать, и подделываться под истинно светлое и всеми нами всенепременно извечно желанное благо. 
Дикая гниль бесчеловечно подлой задушевной корысти при подобных делах радостно объявляет своими цели излишне так чересчур доверчивого добра.
Свирепо при этом их, всецело же извращая… доводя до самого безумного радикализма, сами как они есть сколь не в меру прямодушные либеральные принципы.
Их носители раз и навсегда перестают чего-либо щебетать о наиболее величайшем во всем этом мире, безмерно вознесенном над всем существующим бытием самом же распрекрасном грядущем, только лишь оказавшись на плахе… ну а за этим-то дело явно нисколько ведь вовсе не станет. 
Ну а пассивное большинство, как варилось оно в своем собственном соку, так и далее оно будет в нем же все также бессловесно вариться…

20
Конечно, все - это столь нетипично для истинно достойных людей, однако, сколь то, безусловно, ведь плохо, когда они кроме самих себя, ну совершенно так ничегошеньки вовсе-то совсем уж не замечают.
А к тому же еще и знать не знают, да и, не признают за хоть сколько-то достойный всякого уважения авторитет.

Это и приводит порой к тем весьма трагичным ошибкам при буквально любой до чего и впрямь рьяной попытке прийти к той взвешенной и здравой оценке всего того вокруг буднично и вовсе ведь небеспричинно всегдашне уж исстари происходящего.
Ну а там было бы явно так недалеко, чтоб и впрямь-то разом податься в подобострастное услужение к тем нахмуренным бровями холуям, совершенно же тупой идеологии всеобщего торжества в упорной борьбе за более чем аляповатое и нелепое всеобщее счастье.
Причем союзничество по истому искоренению всех тех весьма назойливых ростков прошлого непонятно откуда затем вновь вылезших из сырой земли, было исключительно вот неистовым и впрямь-таки осатанело безукоризненно принципиальным.
Причем в саму основу данного подхода легли именно те еще интеллигентские принципы ярой бескомпромиссности и суровой прямолинейности.
А между тем, всей этой жизни вообще было свойственно более чем глобальное несоответствие всем, тем наскоро выдуманным о ней красивым мыслям, в основе которых был уж заранее положен сущий каприз самого безропотного благоволения своему во всем безнадежно аналитически самосозерцательному и однобокому уму.
Как правило, он лишь послужит первопричиной для чистых, и совсем вот незамаранных в мелких житейских коллизиях дланей, а также еще и всецело он приведет к безмерно восторженным ожиданиям, неких самых скорых, и весьма так благих перемен.

21
А главное вся эта довольно благостная восторженность в цепях до чего сладостных ожиданий - это и есть именно та расхалаженность всегда сколь неизменно присутствующая в более чем тесной связи со всем, тем исключительно хорошо обустроенным бытом…
Это и порождает всевозможные воинственные ожидания неких грядущих благ, что непременно ждут впереди всех тех, кто будет благосердечно упиваться светом ярчайших истин, весьма явственно отображенных в фолиантах всевозможной философской литературы.
Причем слишком в ней порою многовато самых различных извилистых подходов ко всей той самостоятельно и независимо от каких-либо философских течений попросту ведь неизменно вполне так обыденно существующей действительности.
Да вот уж еще и веет от них сладковатым душком смерти всякой до чего только кое-кому донельзя опостылевшей естественности, поскольку в книгах некоторых (далеко ведь не всех) авторов, безусловно, преобладает сущий елей самой безыскусно вычурной искусственности.
А, кроме того, в некоторых книгах обязательно присутствуют, вовсе не безобидные элементы самой что ни на есть неистовой жажды яростно алчущей всяческих и всевозможных буквально-таки всепожирающих перемен к чему-либо не более чем сказочно лучшему.

22
Да только, вполне может быть, что для и впрямь доподлинно всеобщего счастья было попросту нужно ничего лишнего не измышлять, а преспокойно жить себе, да поживать во всем по старинке.
То есть именно, так как оно и было до того сколь безмерно огненно революционного начала 20 века…
Причем разве уж кто-нибудь в ту идиллически пресыщенную благими ожиданиями эпоху и в мыслях своих, хоть сколько-нибудь старался обуздать все те нелепейшие фантазии, а заодно еще и заняться самым что ни на есть реалистическим переосмыслением всех обыденных нужд нового индустриально развитого общества?
Слишком вот много восторженно фантазируя можно же и воссоздать средневековые грезы о рае только-то разве что притянутые за уши к самым неприглядным конкретным планам буквально-то всеобщего развития общества.
И в том самом грозовой тучей явно уж надвигающемся беспроглядно темном грядущем, всему тому обязательно еще будет уделено внимание со стороны тех, кто вновь ведь захочет захомутать массы при помощи весьма сладковатой на вкус, но очень уж горькой по всем плодам своим осатанелой атеистической идеологии.

23
Нет, конечно, обсуждение перспектив лучшей жизни всегда сколь неотъемлемо важно и нужно.
Однако должно ему происходить безо всякого так беззастенчивого «отхаркивания» всего того навсегда уж ушедшего в то самое непременно (на чей-либо взгляд) злокозненное прошлое.
Причем сам тот до чего злокозненный факт, что оно между тем все-таки до сих самых пор почему-то нелепо и неправо повсеместно же существует, кое-кого и впрямь в той еще именно так дореволюционной России доводил до самого лютого бешенства.
А между тем до настоявших светлых дней той совершенно так нынче минувшей в лету российской империи было не столь уж собственно и далеко.
Надо было разве что к тому доподлинно светлому будущему, всецело уж устремиться и вовсе тех не с идиотских и идеалистических позиций, а планомерно и взвешенно обдумывая все реалии текущего века.
Да еще и принимая во внимание всю тяжесть вериг его совсем уж еще весьма недалекого прошлого.
Ну, этак оно было бы нисколько невмоготу для тех людей, которые мыслили о великих благах грядущего, втягивая носом ароматы того светлого и абстрактно лучезарного бытия, до которого, как оказывается, ну совсем уж рукой ведь подать.
А все - это безудержно между тем подтачивает свет и тепло внутри всякого никак не изощренного в абстрактном мышлении человеческого естества.
Да вот еще заодно и нагнетает оно все, то беспросветно темное, что до того ведь ютилось на самом краю всего того существующего общества…
И это именно оно, соблазнившись ароматом скороспелого добра, быстрехонько затем выползает на божий свет.
Тем более что оно внутри своего донельзя непритязательного «я» еще явно нисколько так не рассталось со всеми теми еще давнишними идеалами средневекового рыцарства.
Да только оно их всецело безмятежно преображает во что-то иное, по-инквизиторски злодейски зловещее…
Кое-кто попросту объединил вековую тьму невежества с ярким пламенем сжигающих и в единый миг вычищающих, даже и сами следы недавнего прошлого искрометно же стремительных перемен.
Причем, само собой разумеется, что вполне здраво обсуждать лучшее будущее, всегдашне так жизненно важно, да и исключительно необходимо.
Однако серую толпу при этом следовало бы оставить от всего этого глубокомысленного переосмысления того лишь еще грядущего бытия совершенно так где-либо в стороне.
И право же, кто будет с этим собственно спорить, без тени сомнения разумное приспособление к обыденной практике бытия простецких житейских истин безо всяких (вовсе неидеалистических) словесных баталий в их честь нигде и никогда попросту не бывает.
Несомненно, цивилизованные нормы в той и поныне стародавней российской империи неизменно следовало прививать сколь медленно, взвешенно и постепенно, да еще и безо всяческих излишне резких рывков.
А то от больших и безнадежно утопических намерений сколь ведь яростно осуществляемых во имя всяческих абстрактных светлых благ в родном отчестве истинно лучшей жизни для всего народа вовсе и близко-то нисколько уж не прибавиться.
Скорее наоборот именно благодаря им и растекутся по всей стране кровавые лужи.
Причем это сущее бесправное и обильное пролитие невинной людской крови будет повсеместно осуществлено именно во имя весьма деятельного умерщвления всего того донельзя проклятущего прошлого.
И все - это будет сколь безысходно совершаться разве что ради прихода царствия добра и света, правда, на одних лишь донельзя праздных словах.
Ну а все те осатанело, кровавые действия окажутся и впрямь ожесточенно массовыми, насаждающими одну ту бескрайнюю духовную и физическую нищету…
Царство невежества и елейного, юлящего, а порой и раболепствующе заискивающего хамства – это ведь все что вообще уж возможно было создать, вооружившись верой в то, что человеческую природу вообще возможно враз этак в единый миг полностью ведь переиначить, разрушив гнет подлого, собственнического угнетения…
А между тем всякая людская суть совершенно незыблема и ее могут изменить одни лишь тысячелетия плавного, долгого, как и безропотно примиренческого уравновешивания, между обычной жизнью и сколь и впрямь блестяще красивыми о ней мечтаниями.
Ну а взрывными темпами можно добиться одного лишь более чем незамедлительного угасания очагов всякой на этом свете подлинной культуры.
И это именно продуктивно и задушевно взаимодействуя со всеми теми вполне естественными устремлениями человеческого рода, и можно будет добиться, пошагового развития культуры и общественно проявленного (не слепо революционного) гуманизма.
Ну а если кто-то вполне всерьез думает иначе, то он явный и сколь глубокомысленный продолжатель всех тех довольно-таки нелепых веяний, что уж в прошлом и стали одной из наиважнейших первопричин того, что бессмысленный и беспощадный российский бунт был оседлан самими отъявленными прохиндеями.
Причем буквально все радужно светлые предначертания грядущих революционных будней, были заложены именно тем воинственно оптимистическим мировоззрением, тех безнадежно упорствующих в своих заблуждениях господ светлооких идеалистов.
Раз еще в преддверье новоявленной революционной эры все просвещенное российское общество сколь обильно пропиталось яркими бликами того грядущего, которому непременно еще должно было когда-нибудь собственно именно быть.
Его весьма отстраненное от всякой седой, как лунь действительности до чего только принципиально пространное видение зиждилось, прежде всего, на том, что всем тогда стало собственно ясно, что где-то далеко, далеко впереди вот-вот, да забрезжит свет чего-либо нового, но заря - это или закат, на глаз было никак нисколько не определить.

24
Однако сколь неизменно хочется верить во что-нибудь, несомненно, славное и доброе, да только именно безотчетная вера людей и погубит, поскольку, хотя без нее и нельзя, но надобно еще напрягать ум, а не только разве что безотчетно во что-либо подчас совершенно беспочвенно верить.
А, кроме того, надо бы еще и совсем не бояться схлестнуться в ярой борьбе со всеми теми, кто топчет ногами новое, исподволь вытравливая весь его дух из всех тех уж имеющихся в данное время общественных начинаний.

Да только борьба - эта должна вестись исключительно по возможности с чистыми мыслями, а то, как-либо иначе впрягшись в нее грязными и закулисными методами, многие чистые люди сохраняют свой внешний задушевный облик, да только при этом они разом теряют все свои еще изначально им свойственные духовные черты.

25
Их прерогативой при этом становится возвышенная над всем низменным – исключительно безукоризненная, чистая, как слеза правда.
И она буквально ведь тогда обволакивала все на этом свете где-либо и когда-либо происходившее, тенетами абсолютно вот однобокой своей полуслепой правоты.
Поскольку правда та была урезанная и строго дозированная, а потому и являлась она наихудшим из всех где-либо существующих видов порою буквально так очаровывающей светлые души ласковой лжи.
В ней в принципе было все, именно для того, самого, что ни на есть во всем самодостаточного и сладостного самообмана.
Да и вообще сами как они есть, довольно низменные стороны общественно полезных истин для некоторых людей попросту не существуют же вообще.

И кстати, именно их сколь усердное укрывательство от всякого внешнего света, зачастую и дозволяет некоторым слащавым интеллигентам, сохранить свои нежные ручки в той-то самой исключительно девственной чистоте.
А между тем без кое-кого в этом деле более чем прямого и порою самого вот непосредственного участия воз вековой разобщенности и коррупции было бы никак уж с места нисколько не сдвинуть…
Им всенепременно следовало гораздо менее ерничать по поводу вековой российской отсталости от общеевропейских весьма еще издревле благих стандартов, а значительно поболее выпрямлять согбенный стан своего народа своей собственной вполне этак между тем естественной к нему близостью.
Ибо как раз в этом и была заключена историческая функция буквально уж всяческой в этом мире интеллигенции.
И это отчасти именно из-за той извечной и безудержной прекраснодушной болтологии и завелись на теле страны всяческие сибирские язвы лагерей того-то самого злосчастного сталинского Гулага.

26
Конечно, от соприкосновения со всем тем заскорузло грязным общественным бытом, руки вмиг станут не столь безукоризненно чистыми, а заодно и доведется им тогда стать сколь неприглядно и неприязненно запятнанными и мозолистыми, зато душа будет дышать тем же воздухом, что и весь остальной, честной народ.
Ну а чтобы добиться всего того, о чем писал Иван Ефремов в его романе «Лезвие Бритвы» нужно было вовсе вот не бояться по временам, хоть немного, но посильно якшаться со всяческого рода дурно пахнущим сбродом.
Ведь это именно сея в нем семена более сытого будущего и можно было со временем получить весьма достойные того всходы.
Но для того чтобы, они действительно взошли, надо было беспрестанно пропалывать сорняки и крапиву, никак вот не боясь при этом волдырей и мозолей.
Людской сброд он всего лишь не более чем явный конгломерат неразвитых личностей.
Да только в саму как она есть его среду ни в коем случае никак ведь нельзя было даже и пытаться, хоть сколько-то еще уж глубокомысленно разом проникнуть.
Но людей малоразвитых между тем вполне необходимо было по мере сил просвещать знаниями, причем делать - это следовало одним лишь тем нисколько ненавязчивым добром, и ничем собственно более.
А, кроме того, надо бы кое-кому из тех излишне подчас нежничающих со всяким общественным злом интеллектуалов обязательно еще расстараться, хоть иногда, но твердо не уступать дорогу той сколь зачастую благоухающей дорогими духами самой наихудшей же человеческой плесени.

Хотя, конечно, безо всякой на то особой причины лезть во всякую еще изначально черную грязь вовсе-то никому нисколько негоже - в так сказать самые обыденные часы ничем непотревоженного житейского существования.

27
Однако сколь усиленно подгонять к свету высших истин всех тех, кто живет в скверне самой уж житейской своей низкопробной непритязательности, наслаждаясь при этом всем тем крайне незатейливым своим существованием, дело попросту нисколько этак вовсе ведь непристойное.
Сначала надо было еще, хоть сколько-то выйти за узкие рамки своего весьма ограниченного кругозора и вот тогда может и удалось бы кое-кому действительно понять всех тех, кто всегдашне жил, находясь в тисках стародавнего примитивного быта.
Ну а беспрестанно сюсюкать и кудахтать о той самой совсем так не в меру безрадостной народной доле и громогласно воздыхать, что народ, мол, до сих самых пор все - это терпит и молчит…
Нет, именно в этом и есть, чего-то от самого бездумного взбаламучивания, той, хотя и не бездонной, однако немыслимо же отвратительной обывательской лужи.
И ведь заранее ясно, что результатом всех этих благих и праздных бесед, в конце концов, и станут те самые мелкие брызги, во все стороны, неизменно проникающие во все то доселе чистое и доподлинно светлое…

Однако может и впрямь вскоре серые массы тем-то самым своим чудодейственным омовением во все, как и понятно проникновенно сладостное, а еще и сияюще искрометно доброе запросто вот вскоре сумеют переменить всю доселе имевшуюся в них обыденную обеспокоенность на те ничем и никем непобедимые, извечно же возвышенные идеалы?
Может быть со временем да!
Только не все ли едино на данный момент времени всю безыскусную естественность грязного мещанского быта нисколько не вытравишь той самой впрямь-таки благоухающей фиалками прекраснодушной искусственностью.
А между тем все лучшее в людях надо бы воспитывать, а вовсе не вытравливать все из них злое добела раскаленным железом.

28
А, кроме того, еще и не следует лить им за ворот всевозможнейшие дифирамбы обо всем на свете, утонченном и безмерно возвышенном, поскольку в нем зачастую слишком много еще всего того совершенно аморфного и искусственного, а не этакого во всем искусно приподнятого над всем тем сколь обыденно нас окружающим.
Вот чего можно привести в качестве самого наглядного подтверждения ко всему тому ранее вышесказанному.
Иван Ефремов «Лезвие Бритвы».
«Самый великий подвиг искусства вырвать прекрасное из жизни, подчас враждебной, хмурой и некрасивой, вложить гигантский труд в создание подлинной, безусловной, каждому понятной, каждого возвышающей красоты. Мало этого, тебе придется бороться со все распространяющимся влиянием бездельников, думающих ловким трюком, фокусом, удивляющей безвкусных глупцов выдумкой подменить настоящее искусство. Они будут отвергать твои искания, глумиться над твоим идеалом. Сами неспособные на подвижнический труд настоящего художника, они будут каждый найденный ими прием, отдельное сочетание двух красок, набор мазков или удачно найденную светотень объявлять открытием, называть элементом мира, не понимая, что в нашем ощущении природы и жизни нет ничего простого. Что везде и во всем сложнейший узор ткани Майи, что наше чувство красоты уходит в глубину сотен прошедших тысячелетий, в которых формировалась душа человека! Отразить эту сложность может лишь подлинное искусство через великий труд».

29
И во имя того, дабы не оказался он в конечном итоге, исключительно же сизифовым и нужно было суметь сделаться несколько ближе ко всему тому, что, безусловно, перепачкано вековой грязью своей неумытости, а именно к самому сердцу бескрайне простого народа.
Однако делать – это следовало никак, не стремясь его куда-либо всесильно приподнять.
Нет, истинно полезным тут было бы разве что иногда по возможности, к нему посильно спускаясь, становиться с ним впрямь-таки на одну собственно ногу.
Однако при этом, никак не отдавливая ему все его конечности во имя любых самых добрейших помыслов, а также и тех самых, пока еще довольно уж тускло светлых идеалов.
Путь доподлинно полезного преобразования общества очень даже бескрайне долог и тяжел, а главное всяческие праздные и сытые речи только лишь весьма его удлиняют, а тем и отдвигают, они вдаль от наших нынешних реалий те самые пестрые и яркие мечты о некоем принципиально ином общественном бытии.
Кое-кто явно перепутал вполне естественную жизнь и чисто надуманные образы вымышленного мира некой благой фантазии…

ЕЕ грядущая мнимая бытность (то есть той самой сколь и впрямь ненаглядной эпохи всеобщего неминуемого счастья) была обжигающе страстно верна и пламенна, а главное еще и нацелена на все неизбежно так самое наилучшее.

30
А между тем для доподлинного приближения светлого будущего нужно было воевать вовсе не с тенями темного прошлого, а как раз весьма вот активно насаждая саженцы, куда более светлого грядущего времени.
Ну а для этого надо было беспрестанно возиться в грязи, а как вообще - это могло быть, хоть сколько-то собственно иначе?
То есть попросту, надобно было приучиться, пусть иногда, и вполне ведь возможно, что разве что вскользь нисколько не беспочвенно, а вполне реально соприкасаться со всем тем жизненным сором - высочайшими сторонами всей своей утонченной духовности.

Поскольку яснее нет, что если уж будет вся духовная жизнь интеллектуальной элиты страны протекать как-либо во всем иначе, то ведь тогда сильнодействующий яд пропагандистки подсахаренной лжи и лести попросту сделает довольно многих культурных людей невольными прислужниками чьих-либо воинственно собственнических интересов.
Они же всегда были чужды, всякому, хоть сколько-то стоящему настоящему благосостоянию всего того неизменно нищего российского народа.

Причем речь тут вовсе не идет о некоем временном, проходящем процессе, никак не затрагивающим нашу сегодняшнюю современную эпоху.
Наше несветлое прошлое, словно в зеркале отображается в нашем теперешнем все еще довольно-то невзрачном настоящем.
Так что абсолютно нет в том ничего удивительного, что некоторые из наших современных представителей сколь разнообразных творческих профессий с самой искренней, и, пожалуй, что излишне подчеркнуто детской наивностью, до чего только смущенно объясняют всю свою неимоверною востребованность сущей пошлостью и всем тем чудодейственно слащавым мраком.
Хотя между тем, все - это попросту является самой элементарной хитроумной уловкой, не более чем низменным самообманом, и вовсе ведь того нисколько не более.

31
Всякий социальный заказ искусству может быть, кем-либо осуществлен разве что лишь в меру его истинной и безусловной продажности, а как-либо иначе ему вовсе-то никогда и не бывать.
Однако зачем это он вообще мог кому-либо еще сколь непременно так явно понадобиться?

Дело тут было именно в том, что бесхитростное упрощение жизни, следуя при этом наиболее удобному к тому изгибу, есть самое естественное продолжение повторения в области духовности все тех удобств, что нам всецело создает довольно быстро и легко уносящий нас вдаль от всякой простейшей естественности буквально-таки всесильный технический прогресс.

32
Массам хлеба и зрелищ - это вполне ведь понятно, а чего уж тогда патрициям?
Вот он ответ.
Технически подкованная, как блоха мастера Левши цивилизация, само собой еще всенепременно потребует стиля вовсе же недоступного простым смертным, всем-то духом своим ограждающего возвышенных чувствами и разумом интеллектуалов патрициев от столь так во всем неизбежно уж презираемого ими плебса.
Причем всегда ведь найдутся все те, кто с максимально большим аппетитом, торжественно осуществят – этот самый социальный заказ.
Причем как в области философии отдалившейся от мира реальности в некие метафизические бредни о самой сущности вселенского бытия, да так и в куда более приземленной сфере совершенно так незатейливо примитивного приобщения биологии к бескрайне витийствующей политологии.
Вождизм стал чем-то навроде вновь возрожденного язычества, а между тем и самым простым людям надобно было даровать более чем объективное понимание всей-то сущности новоявленной прогрессивной жизни и всех тех ее довольно-таки отныне приземистых и приземленных устремлений.
А то ведь подобным делом, несомненно, еще займется та самая беспардонно слащавая демагогия.
Да точно так сразу еще отыщутся до чего и впрямь прилизанные деятели «всеядного искусства» что довольно старательно обкормят толпу сладенькой откровенной пошлостью во имя подержания в ней самого хорошего повседневного настроения.

33
А если искусство себя продает или предназначается для одних избранных, то тогда из него вовсе не окажется затруднительным вылепить некий удобный для всякой тоталитарной власти действительно весьма ведь повседневно нужный ей инструмент по самому так сказать безмерному возвеличиванию ее идеологии.
И ясное дело, что никак тут не обойдешься без помощи талантливых художников, скульпторов и кинорежиссеров, так как их труд максимально нагляден и прост для самого вот более чем естественного всеобщего восприятия.

А между тем именно эти духовные гиганты подчас сколь так безмятежно живут той совершенно иной несколько отрешенной жизнью, нежели чем все другие боги Олимпа возвышенного искусства.
И это именно им с его вершины страдания масс иногда порою оказываются, бесконечно далеки и вовсе ведь нисколько неприметны.
Ну а сие само собою подразумевает, что они могут более чем искренне создавать ту самую плакатную, трафаретную действительность.
Да еще и именно в том виде и форме, в каковом она окажется более чем удобной в их Богом забытой стране буквально всем в ней власть предержащим.

34
А люди сколь безмерно возвышенные, пускай себе всласть наслаждаются всем тем своим малодоступным невежественным массам искусством.
Ну а простой народ при этом еще и специально будут вдоволь обкармливать пошлостью ради извечного поддержания в обществе всегда одного и того вполне устоявшегося состояния, при котором и существует то веками нисколько неизменяющееся повседневное расслоение…
Это ведь, в сущности, и есть именно то, что сегодня происходит в России.
Пошлость народу – это и есть всеобъемлюще новый лозунг современного российского шоу-бизнеса.
И уж смотря исподлобья вертикально вверх на всю ту совершенно безвольно воспарившую в облаках интеллигенцию, чиновники от современной культуры, так и потирают руки, и до чего при этом, они вполне ведь искренне самодовольны!
А между тем их успеху на данном поприще неизменно способствует именно то обстоятельство, что российская интеллигенция буквально пресыщена своим собственным весьма многогранным, но явно уж при этом довольно-таки подслеповатым просвещением…

35
Однако все - это касаемо разве что тех творцов отнюдь не массового искусства, кто в силу своей эгоистичной элитарности исключительно малодоступны для всякого понимания тем самым абсолютно «бескрылым большинством».
Ну а тех, кто видят этот мир как-либо во всем иначе, совсем так по-своему, но без всякого излишнего оригинальничания, тоталитарное общество вовсе не потерпит и до чего планомерно затравит из-за всех своих сил.

Ведь - это именно в связи с многократными пожеланиями трудящихся масс по отношению к тем шагающим никак уж не в ногу (в искусстве) в прошлом и применялись по-своему до чего только и впрямь убедительные бульдозеры.
То вот и был тот изрядно же наглядный аргумент в яростном споре о том, каким это именно в принципе и должно было являться, то и впрямь-таки выдержанное во вполне надлежащем для него духе утопически оптимистическое социалистическое искусство.

36
Причем абстракция, как форма чересчур вширь и вкось раздавшегося отнюдь не всегда же виртуозного творчества от всего этого нисколько не пострадала, а скорее, наоборот именно благодаря этому она еще лишь поболее вознеслась на свой явно лишенный всяческой конкретной формы, весьма многогранный Парнас.
Хотя, в принципе, свое довольно небольшое место под солнцем ему вполне было еще от века более чем бесспорно положено…
И произошло – это, собственно говоря, только оттого, что американские политические деятели из неких своих вполне прагматичных, политических соображений сколь так решительно подставили ей свое грубое капиталистическое плечо.
А между тем вовлечение любого рода искусства в политические игры всегда неизменно чревато его явным опошливанием, смешиванием с грязью…
То есть СССР и чужую культуру, как следует, извозил во всех тех идеалистических нечистотах, не только свою.

37
И уж безмерно так замарать великих, дабы они всецело увязли в тине пошлых интриг или вообще утопить их в тюремной параше то, ведь и было сладкой мечтой до чего раз и навсегда переразвитого тоталитаризма…
И если нисколько нельзя было (в свое время) впрямь на корню извести все, то доподлинно массовое искусство, поскольку от этого оно явно не в меру бы захирело, то вот никак не давать ему увидеть мир - то уж и было собственно проще простого.
Весьма талантливые фильмы, клали на полку как раз именно по этому тогдашнему, главному сугубо цензурному принципу.

Все, то еще изначально имевшееся вмешательство сатрапа СССР во все великое духом творчество, проистекало от одного его устремления, никак уж не допустить всяческого нисколько вот неподотчетного отображения суровых реалий века.
Нет уж все их проявление в искусстве, неизменно должно было следовать одной лишь той весьма удобной начальствующему взору приглаженной наглядности во всех ее вполне сознательно извращенных формах, безусловно, так совершенно ведь несуществующего в действительности безмерно вычурного бытия.

38
Пейзаж сегодня, слава тебе Господи, как-никак сменился, однако реальность и в настоящее время еще лишь поболее, нежели чем некогда прежде весьма принципиально залепливают отваром самой что ни на есть безотрадно сладковатой пошлости, раз чего-либо полноценнее этого «чудодейственного средства» попросту и не существует в самой, как она есть природе вещей.
Ведь явно окажется, в сущности, более чем предостаточно всего-то навсего перевести хорошую книгу в довольно дурном ключе и тогда, она неизбежно послужит абсолютно иным целям, нежели чем было то, для чего она еще первоначально была предназначена самим ее автором.
Прекрасный замысел вполне возможно запросто опошлить и затмить грязным и слащаво вульгарным его перевоплощением на некоем другом языке.
А, кроме того, массовое искусство вообще порою специально низводят до трафаретно праздничного уровня.
И делается это данным образом, прежде всего как раз оттого, что именно посредством этого и можно будет достичь цели самого же искусственно облегченного восприятия всей этой нашей подчас все еще и впрямь донельзя вот непростой и нелегкой жизни.
Причем ее ныне беспрестанно стараются весьма вот подсластить и тщательно приукрасить.
И это при том, что народная песня, как правило, грустная, а вовсе не восторженно слащавая…

39
Причем духовный прогресс в этом вопросе во всем сколь последовательно следует за безотказно и беспросветно низкопробным техническим развитием.
Вот чего пишет об этом Иван Ефремов в его романе «Лезвие Бритвы».
«Создать, проявить, собрать красоту человека такую, чтоб она была реальной, живой, - это большой подвиг, тяжело. Проще дать общую форму, в ней подчеркнуть, выпятить какие-то отдельные черты, отражающие тему, ну, гнев, порыв, усилие. Скульпторы идут на намеренное искажение тех или иных пропорций, чтобы тело приобрело выражение, а не красоту.
А изображение прекрасного тела требует огромного вкуса, понимания, опыта и прежде всего мастерства. Оно практически недоступно ремесленничеству, и в этом главная причина его мнимой устарелости».

А ведь нет ни малейшего признака всяческой устарелости в наиболее главном сегодняшнем устремлении духовно развитых людей России и ближнего зарубежья взять, да весьма деятельно переложить…
То есть, всенепременно явно приноровиться, дабы пристроить все большие общественные заботы на чьи-либо чужие покатые плечи.
Во многом - это вполне сродни ремесленничеству в крайне важной области сущего переосмысления самых различных аспектов бытия, и именно оно и пришло на смену всякого разного рода сомнениям, раз уж теперь они нам оказались совсем не к лицу…

40
И вот в некоем новом виде и возрождается стародавнее язычество, поскольку новая «кровохаркающе светлая нигилистическая мысль» неизменно формирует в человеке, все то наиболее главное, чего в нем давно уже не было, а именно истую веру во всесильных идолов, и они точно теперь окажутся непременно живыми, а вовсе так не деревянными.
И надо бы буквально сразу отметить, что - это именно, те, кому немилосердно пламенно достались все бразды правления и принялись создавать (при помощи чужих рук и таланта) весьма наглядные образы идеалистического толка, ради того, чтобы полностью ведь стала очевидна вся благодатная суть их величайшего краснознаменного царствования.

А именно поэтому вся вящая монументальность, и впрямь ведь востребованная от искусства этими обожествленными во плоти людьми-идолами… она-то, и послужила сразу «трем богам», во-первых, будучи таковой, она неизменно подчеркивает обещанное многолетие данной власти, пришедшей на долгие века.
Ну а во-вторых, подтверждает ее жизнеспособность и великую мощь, а в-третьих, она еще и вызывает во всех ее подданных истинный трепет и умиленное восхищение.

41
И так уж оно и было с тех самых древних времен, однако привилегированная каста тогда ведь еще была довольно мала и даже, пожалуй, сравнительно незначительна.

Безмерно расширяющейся бюрократический аппарат есть самая, что ни на есть неизменная часть всякого вот обыденного быта царства светлых и радостных обещаний совершенно уж иной, нежели чем она была когда-либо ранее общественной жизни.
Однако речь тут идет не только о государстве навсегда так разорвавших донельзя сковывавшие их путы рабства пролетариев…
Конечно же, огромная бюрократическая машина была самым неизменным свойством буквально любой расползавшейся по швам, от края до края изъеденной коррупцией империи.
И это разве что всегда лишь предвещало ее весьма прискорбный близкий конец, а вовсе не начало, того нового никем ранее и неизведанного высокоидейного существования в далее попросту совершенно же бесконфликтном мире.

42
Почти для любой империи мелкие ее обыватели не более чем пешки на шахматной доске необъятно широкой общественной жизни.
Новоиспеченный диктаторский режим (в нынешнем его современном виде) он-то все эти качества только лишь весьма уж значительнее укрупняет, а вовсе не создает нечто новое доселе и невиданное во всей-то имевшей когда-либо место общечеловеческой истории.

А также плодит он совсем ничего непроизводящих (акромя болтовни) бездельников, причем в том самом прямом и более чем безыдейном смысле!
Так что явно зря к тому призывал Антон Палыч Чехов, чтобы все ведь разом взялись за физический труд… от этих горестно-сладостных воззваний, остались одни лишь весьма отчетливо благие намерения, но для сколь действительно многих, они окончились колонией строгого режима на вширь и впрямь совершенно же необъятной территории шестой части суши.

43
Диктаторский режим, сам себя объявивший всенародным под знаменем кроваво красного вероучения, плодит властвующих буквально над всяческой серой массой дармоедов.
Причем самым естественным для него образом, то есть безо всяких мнимых извращений и отклонений от всего того, что еще изначально было ему самым что ни на есть теоретическим путем завещано великим демагогом Карлом Марксом.
То есть, в самой сущности, всего того, что было еще именно вот изначально полноценно заложено в фундамент цветасто книжного существования всей той громогласно разрушительной, да и банально лживой теории.

Ее безмерно радостное принятие на ура неизменно проистекало от одного того и впрямь ведь растравленного светлыми идеями воображения.
Причем – это именно то самое нелепое следование, его в само небо указующему персту и вызвало сущее буйство нелепых эмоций, причем как раз таки у тех господ интеллектуалов, что были вовсе не в меру возвышены, всем тем донельзя же искрящимся духом своим.
И это именно, они весь этот мир разом захотели переиначить, причем только-то исключительно к чему-либо наилучшему совсем вот без крови пота и слез.

44
Им-то самим явно уж еще показалось, что все ведь на деле исключительно просто, достаточно будет разве что сбросить с себя тяжеленые вериги беспросветно темного прошлого существования и все придет к нам само.
Ну а в подлинном мире житейских реалий этого нет, да и быть его, кстати, совершенно так вовсе нисколько не может!

Собственно говоря, сама эта их логика не более, нежели чем более чем наглядное порождение праздного и умиленного безделья в делах самого так конкретного обдумывания всех тех весьма немаловажных и сложных вопросов всего того обыденного, житейского бытия.
И, кстати, вот еще что, расположено оно гораздо уж далее всяческой дали от всех тех настоящих потоков всякого так здравомыслящего общественного сознания.
Поскольку - это именно в угаре интеллигентских дискуссий о самых различных аспектах всевозможных перемен к чему-либо и вправду несусветно лучшему сама собой разом исчезла всяческая, хоть сколько-то стоящая того ретроспектива грядущей, куда только более праведной общественной жизни…

45
Все эти богоспасительные беседы носили тогда тот еще без тени сомнения самый злосчастный характер, так сказать бескрайне умиленных светских надежд, а не до чего строго выверенных логических построений.
Вот он тому до чего наглядный пример из самого окончания романа Достоевского «Бесы».
«Мне ужасно много приходит теперь мыслей: видите, это точь-в-точь как наша Россия.
Эти бесы, выходящие из больного и входящие в свиней - это все язвы, все миазмы, вся нечистота, все бесы и все бесенята, накопившиеся в великом и милом нашем больном, в нашей России, за века, за века! Oui, cette Russie, que j'aimais toujours*. Но великая мысль и великая воля осенят ее свыше, как и того безумного бесноватого, и выйдут все эти бесы, вся нечистота, вся эта мерзость, загноившаяся на поверхности… и сами будут проситься войти в свиней».
(*Пусть Россия все та же прежняя).

Интересно вот только где - это собственно видано…
Уж из действительно явного тут разве что, то одно, нет никаких в том сомнений, что великий писатель попросту ведь без тени сомнения, придался идеалистическим размышлениям, да еще, кстати, и весьма бескрайне далеким от всего этого нашего истинно повседневного существования.

46
Но скорее всего, он всего-то навсего более чем беспричинно поддался некому внешнему влиянию, поскольку российский либерализм 19 столетия весь, как он есть, пропах духами французской революции.

Ну а гильотина новоявленным радикалам, очевидно, показалась средством не во всем уж достаточно радикальным, им как видно понадобилось нечто, что будет, значительно поновее, дабы всех угнетателей разом-то со свету сколь так незамедлительно сжить.
Их пылающий мозг нисколько не признавал никакой плавной постепенности и хорошо обдуманных, согласованных со всем этим миром самых вот решительных действий.
Им-то было надобно все сразу и прямо сейчас, поскольку несколько позже вполне может оказаться чересчур поздновато, и совсем невзначай еще смогут же обойтись и безо всякого их прямого участия в великом, и требующем крайней неспешности процессе весьма медленного преобразования всей этой нашей общественной жизни.

47
Пиши не пиши про то, что люди никак не смогут заново (лучше) наладить свой быт, обильно пустив кровь всех своих более чем мнимых угнетателей, но есть и такие, кто всегда отыщут себе лазейку, дабы всенепременно избегнуть самого неизбежного провала всей этой их извечно грязной (от сырой землицы) логической линии.
Они же именно под нее безотлагательно смело закапывают, совершенно уж все, что над ней возвышается в плане всего обыденного своего общечеловеческого благоустройства.
Ну а большевики вообще ведь, очевидно, этак-то возжелали переделать весь этот мир, дабы он непременно стал одним лишь подпольем со всеми его суровыми законами и вполне тому во всем соответствующим бытом.

Но дело тут было отнюдь не в неких отдельных личностях, а собственно говоря, во всех «либералах дегустаторах» грядущей всеобщей свободы…
Они до чего неудержимо возжелали освобождения ото всех жестких рамок обыденности, некогда имевших свое место в сколь примитивных условиях предыдущего 18ого века.
А это столетие неизменно было все той же неразрывной нитью всецело увязано со всеми временами того еще доиндустриального исключительно «гужевого» и парусного бытия.

48
Однако будучи весьма надежно завуалирована внешней культурой, примитивная эгоистическая сущность вовсе не становится менее хищной.
Нет уж скорее наоборот именно технический прогресс и ударившаяся в элитарность современная философия, во всем сколь неизменно тому поспособствовали, дабы цивилизованный человек практически полностью утратил всякую жалость к ближнему своему.
А из всего этого само собой следует, что он будет более чем всерьез к нему относиться, именно, как к некому совершенно зловредному насекомому.
И чем его представителей будет значительно менее всех их несметным числом, тем уж оно без сомнения окажется разве что только исключительно явно вот лучше.

И наилучшей вуалью на хищной морде дикости всегда ведь является некое нисколько так нескромное общественное благо со всей строгостью вытекающих из него оргвыводов, что кому-то непременно должно быть худо, поскольку он безнравственно угнетает всякий простой народ.
Но, конечно, все – это одни лишь неотесанно грубые слова и они вовсе не более, нежели чем некое пустое мудрствование.
Раз уж все, что бескомпромиссно наглядно, буквально-таки мельтешит у кого-либо прямо перед глазами, ну а к той однозначно вот крайне скрытой подоплеке вещей мало кому охота на деле, хоть сколько-то вдумчиво и придирчиво приглядываться.

49
Вот оно подлое угнетение уничтожить его и никаких гвоздей!
Тем более что именно к этому всякого грамотного человека, словно же магнитом тянула, цивилизация, да и чрезмерно надутая от всего ею неистово вбираемого в грудь воздуха - философская мысль.
Современное искусство, к примеру, подчас беспрестанно занимается явным выпячиванием всех основных внешних черт человеческого сознания.
И это вместо того, чтобы и впрямь ведь заняться поиском тех глубоко затаенных в душе человека, весьма же тривиальных причин для всего того общественного, вполне наглядно кем-либо проявленного поведения.

Разумеется, что - это вовсе не всегда оно так, однако ничего тут не поделаешь раз уж таковы самые очевидные свойства всякого массового искусства.
И это и впрямь в целом более чем неотъемлемо формирует самое необъятное по всем своим масштабам общественное сознание, всех уж тех среднестатистических обывателей.
Ведь - это именно с его благой помощью и тешат беса больших и малых амбиций всяческие черви буквоеды общенациональных и классовых устремлений к некоему несоизмеримо более светлому будущему.

50
Эгоизм, как основной стимул действий человека в нем попросту напрочь так безотчетно стушевывается.
Ну а наружу, по временам, весьма четко и ясно выпячивается некий великий долг перед родиной, и всем этаким прочим на деле исключительно смехотворным, пока к тому нет вполне естественной, внутренней первопричины.
Ну а это, прежде всего никуда из нас не девшийся и не изжитый ЖИВОТНЫЙ эгоизм.
Причем наиболее главная задача нашей современности она-то в том и состоит, чтобы еще непременно сделать его эгоизмом развитым и полностью во всем до конца человеческим.

Ну чего тут поделаешь, коль скоро все вычурной красоты принципы - это одна фальшь и извечная игра чьего-либо весьма вот растревоженного блеклыми иллюзиями воображения?
И человеком им ведь зачастую заправляет все тот же дремучий эгоизм, что жил еще в древних людях и его свойства, если сколь повнимательнее к ним приглядеться, крайне нелицеприятны на всякий свой внешний облик.
Об этом же пишет знаменитый писатель Моэм в его публицистической книге, «Подводя итоги».
«Я пришел к выводу, что человек не стремится ни к чему, кроме собственного удовольствия, - даже когда жертвует собой для других, хоть он и тешит себя иллюзией, что тут им руководят более благородные побуждения».

51
Да только весьма сладостное (даже и в своем предвкушении) удовольствие далеко не всегда тут бывает на деле, хоть сколько-нибудь вообще ведь причем!
Тут уж скорее требование от самого себя той великой жертвы, без которой человеку попросту окажется нисколько не обойтись.

Но - это столь не романтично и не героично!
А давайте-ка разом запрячем все низменное и скотское, уж ясное дело, куда этак только оно будет возможно подалее, дабы его стало совсем никому нисколько не заприметить, говорит нам современная культура, а философия вторит ей, главным образом выдвигая на первое место государство, а вовсе не рядового человека.
То есть, все то вполне ведь естественное во всякой людской психологии, безусловно, затушевывается в одну лишь угоду до чего светлым о нем донельзя праздным мечтаниям.

52
Вот именно над этим искусство, да и бесподобно прикладная философия сколь этак основательно некогда поработали, чему результатом и стали жуткие социальные потрясения и вовсе не надо бы думать, что всему виной некие отдельные личности.
Нет уж, роль каких-либо политических лидеров в истории становится весьма значительной лишь после того, как они и впрямь оказываются около бурлящего котла политической власти.

Да и сегодня, даже если возвышенное искусство и обнажает самые низменные людские корни, то ведь делает оно - это столь уж пафосно и аморфно.
Ну а также еще и с самым явным душком святого пыла праздности, а вовсе не истинной попытки показать все настоящие истоки всякой ведь доподлинной добродетели.
А между тем вся эта вдоль и поперек исхоженная и изъезженная мерзкая грязь обывальщины, есть не более чем самый насущный строительный материал всего уж в этом мире хорошего, причем как внешний фактор, да так в том числе и, внутренний.
В то самое время, как прекрасная задушевная чистота зачастую таит в себе черты страшнейших пороков и прежде так всего порок святой наивности, а он-то между прочим один из самых наихудших в этой сколь, пока еще вовсе же непростой и нелегкой жизни.

53
Искусство, между тем, вполне наглядно создает воздвигнутый силами светлого разума многоцветный призматический фильтр.
Однако, кроме его действительно полезной роли, он еще явно несет в себе функцию более чем глубокомысленного вычищения всяческого ярко затронутого всем этим расщепленным светом сознания, от почти любых «бескрылых» принципов незатейливо грубого общественного (ни в коем разе не личного) бытия.
А ведь довольно многие черты людского быта неизменно так скотские и стяжательские, и они и впрямь безнадежно свойственны всему этому миру всегдашне буквально доверху переполненному самой что ни на есть простецкой житейской грязи.
А между тем, если кто-либо насильственно притягивает некие заоблачные идеалы ко всем тем до чего невзрачным житейским реалиям, то этим он явно погубит все, то, что должно было подняться именно из сырой земли, а вовсе не упасть с внезапно разверзшихся великих небес.
То есть всему тому действительно новому и светлому разве что еще предстояло взойти именно из недр той подчас сколь непритязательной в выборе своих будничных средств весьма ведь ощутимо исключительно скотской, повседневной действительности…
Если уж люди блестящие интеллектом, и впрямь-таки искрящееся мыслью, видят где-либо на горизонте светлые дали всецело пожирающего огня до чего радостно уничтожающего все, то крайне так нынче невзрачное настоящее…
Нет уж тем самым золотая монета истины в их донельзя праздных речах, всегда сколь безрадостно заменялась, на мелкий нарочно ведь кем-либо брошенный в грязь медяк.
И все уж то весьма этак доблестное устремление восторженных либералов, притянуть бы ко всем житейским будням всю сущую благость грядущих светлых дней не более чем самое постыдное желание, отыскать бы именно себе чье-либо лишь послезавтрашнее грядущее счастье.
А между тем оно окажется повседневно доступно разве что на земле и впрямь до чего только надежно очищенной от всего того стародавнего треклятого прошлого.
Ну а потому враз еще нашлись бы в самом уж предостаточном количестве этакие прохиндеи, сколь вот ласково пообещавшие всеми силами враз воплотить в эти наши промозгло серые будни всеобщей задушевной корысти совершенно иные новые принципы всей общественной жизни.

54
Никто тут с тем и спорить не будет.
Да сияюще радостное соприкосновение с возвышенным искусством и вправду облагораживает душу человека, делает ее весьма утонченнее и светлее.
Однако порою оно безо всяких излишних церемоний впрямь-таки загораживает собой все то бездонное царство социального зла… или же предлагает сиюминутные революционные решения всех тех долгими веками накапливавшихся социальных проблем.

Понятное дело, что вовсе не само по себе искусство тут во всем виновато, а куда вернее именно те, кто исповедуют мнимую самовозвышенность всех тех, кто к нему, как правило, только лишь издали до чего задушевно и влюбчиво, зато уж всею своей душой всецело добропорядочно разом причастны.
Причем в явную опору данной сколь неизбежно зыбкой позиции, собственно говоря, берется разве что то, что эти люди и впрямь вот способны внимать ему всей их на седьмые небеса воспаренной светлой и чистой душой.

55
Однако они зачастую нисколько того не понимают, что всякий высокий, вычурный слог произведения - есть одна лишь наука выставлять наружу красивое по форме, но вовсе не по всему его величественному и трепетно духовному содержанию.
Внутреннее неизменно еще потребует всепоглощающего чувства сопричастности, а не одного того блаженно благостного умиления внешней красивостью самых различных форм всевозможного человеческого творчества.
А природа, она между тем тоже прекрасно умеет творить, что отнюдь не причина для ее сколь безоглядного обожествления, как - это некогда делали наши далекие предки.
Причем природное творчество всегда имеет именно свой вовсе ведь не поверхностный, а прежде всего внутренний и элементарный смысл.
Да и творению рук человеческих тоже уж надлежит быть именно таковым, а иначе оно разве что лишь одна более чем бездонная пустопорожность в красивой и блестящей обертке и подобная проза неизбежно вредна своим псевдоподобием истинным реалиям всего того вовсе-то некнижного бытия.
Подсахаренная кем-либо жизнь неизбежно делает реальность, куда более соленной, чем она и без того всегда была несколько ранее.
Жизненная правда слишком уж нестерпимо горька для ее доподлинно полноценного отображения?
Да это именно так!
Однако - это одно лишь смелое отображение всей, как она есть беспробудно безыдейной действительности, и поможет ее когда-нибудь изменить к чему-либо самому явно ведь наилучшему.
Ну а бездумное приукрашивание жизни сколь запросто еще лишь поболее отягощает все те и без того вдоволь имеющееся самые обыденные недостатки всей этой нашей современности, что явно кое-кому с самого рождения всецело уж бесконечно вот опостылела.

56
Да только она именно такова, какова она есть, и задача всего нынешнего поколения сделать собственно разве что так, дабы для наших праправнуков обычаи военного разрешения спорных вопросов между царствами и государствами вполне однозначно еще когда-нибудь превратились в нечто довольно схожее с папуасскими обычаями поедания своих лютых врагов.
Причем для всего этого никакая бесподобно вычурная борьба добра со злом и близко никак уж совершенно ведь не подойдет.
Поскольку для чего-либо подобного нужно было нечто вовсе ведь иное, то, что и вправду обнажит всю человеческую натуру во всей ее крайне неприкрытой (в пределах пристойности) неприглядности…
И дело тут было именно в том, что глянец восторженного героизма или пышной и пылкой чувственности, безусловно, же затмевает собой весь мир страданий и страждущих, зато явно вот он наделяет некоторых недальновидных стратегов безмерно могучим стимулом к неким сколь искрометным и магическим переменам.
Они явно начинают чувствовать себя волшебниками, которым, окажется более чем предостаточно довольно-то громко и вполне уж отчетливо прочитать соответствующие заклинания и все действительно нужное сразу ведь тут же сколь непременно случится.

57
Все - это безусловное производное самых нежных чаяний, что были неизменно настояны именно на восторженном оптимизме и весьма слякотных благодушных ожиданиях, куда более светлых дней некоей иной, нежели чем она была некогда ранее - общественной жизни.
Однако все это, оказалось, пожалуй, несколько ведь преждевременно, а также и донельзя аморфно и пафосно.
Ну а для своего достойного воплощения в жизнь всем этим общечеловеческим устремлениям должно было еще оказаться всегдашне вот незыблемо основанными, именно на крайне незатейливой житейской правде.
Ну а добыть ее можно лишь из всякого сора и обывальщины, не брезгуя при этом ничем, что может и впрямь кого-либо ненароком еще до чего ведь бестолково запятнать и запачкать.
А - это еще непременно потребует самого непосредственного соприкосновения со всем тем, безусловно, до чего нежеланным и прискорбным, что разом поднимает в душе весь черный мрак сущего отвращения и горя.
И чтобы на самом деле осуществить те самые весьма вот существенные социальные перемены нужно было всему тому довольно-таки непритязательному искусству, сколь яростно обнажать все гниющие язвы всего своего вполне уж современного ему общества.

58
Ну а всемилостивое и торжественно клятвенное начертание всевозможных и всяческих ласковых красивостей общественную жизнь нисколько не украшает, а только лишь сделает чью-либо душу несоизмеримо стыдливее, а также еще и донельзя приторно восторженной.
И право же слащавая патока душу на куски вовсе и близко нисколько не рвет, а скорее наоборот она-то еще весьма ведь во всем поспособствует совершенно так безгрешному читательскому самолюбованию.
Внешнее удобство изящной формы и есть самое основное отличие литературы, созданной во имя максимального ублажения и довольно-таки вздорного затрагивания всяческих отвлеченно мечтательных струн в душе буквально-то всякого безнадежно праздного читателя.
Именно в этом и есть суровая разница между настоящей, как правило «кровоточащей фантазией» и всевозможными уловками, зачастую безбожно пытающимися ее, хоть сколько-нибудь довольно-то наскоро заменить.

59
И происходит при этом именно то, что вся радость от всего светлого в этой жизни и превращается в самый универсальный подход ко всей вселенной, которая весьма резко при этом упрощается в свете самого непристойно сладострастного к ней подхода.
А на этой основе и вырабатывается понятие крайне вот бесслезной целесообразности, а оно в свою очередь и приводит к колоссальной жестокости, ранее никем еще вовсе и близко доселе невиданной.
Причем никого уж далее реалии хищного идеями века более так нисколько вовсе ведь не ужасают.
И это как раз уж именно в свете их полнейшей и самой так элементарной отныне обыденности.

А произошли все эти изменения во всей общественной психологии исключительно из-за крайней же цивилизованной упрощенности квадратно-прямоугольных рамок современной бескрайне урбанистической жизни.
И в это наше просвещенное время, культурный и респектабельный человек, безусловно, может, выйдя из концертного зала, сразу уж сколь ведь незамедлительно перейти к другим, куда более прозаичным вещам.
К примеру, к самому циничному и прагматичному осуществлению до чего только давнишнего своего замысла по физическому устранению не в меру зарвавшегося конкурента, или мало чему еще, куда исключительно несоизмеримо уж более худшему.
В некоторых случаях в страшной борьбе за место под солнцем, имея дело с исключительно нелицеприятно хватким конкурентом, нынешние финансовые акулы и впрямь ведь способны угробить массу народа лишь бы урвать кусок пирога значительно же поболее, чем он у них и так без того был некогда ранее.

60
Культура и искусство - людей ни в чем не изменяют, а разве что делают их разностороннее, умственно развивают, что в случае с самыми отъявленными негодяями, однозначно еще лишь усугубит тот и без того явный ущерб, что они будут способны причинить всему тому до чего плотно окружающему их обществу.
Вот он хороший пример того, как дикарь, став культурным, но оставшись при этом в душе вполне полноценным язычником, становится благодаря всем тем приобретенным им знаниям, куда исключительно большим зверем, нежели чем мог бы уж оказаться тот примитивный вандал, что был с нею вовсе, пока нисколько так еще незнаком.

Джек Лондон «Морской Волк»
«- У Спенсера?! - воскликнул я. - Неужели вы читали его?
- Читал немного, - ответил он. - Я, кажется, неплохо разобрался в "Основных началах", но на "Основаниях биологии" мои паруса повисли, а на "Психологии" я и совсем попал в мертвый штиль. Сказать по правде, я не понял, куда он там гнет. Я приписал это своему скудоумию, но теперь знаю, что мне просто не хватало подготовки. У меня не было соответствующего фундамента. Только один Спенсер да я знаем, как я бился над этими книгами.
Но из "Показателей этики" я кое-что извлек. Там то я и встретился с этим самым "альтруизмом" и теперь припоминаю, в каком смысле это было сказано.
"Что мог извлечь этот человек из работ Спенсера?" - подумал я. Достаточно хорошо помня учение этого философа, я знал, что альтруизм лежит в основе его идеала человеческого поведения. Очевидно, Волк Ларсен брал из его учения то, что отвечало его собственным потребностям и желаниям, отбрасывая все, что казалось ему лишним.
Что же еще вы там почерпнули? - спросил я.
Он сдвинул брови, видимо, подбирая слова для выражения своих мыслей, остававшихся до сих пор не высказанными. Я чувствовал себя приподнято. Теперь я старался проникнуть в его душу, подобно тому, как он привык проникать в души других. Я исследовал девственную область. И странное - странное и пугающее - зрелище открывалось моему взору.
- Коротко говоря, - начал он, - Спенсер рассуждает так: прежде всего человек должен заботиться о собственном благе. Поступать так - нравственно и хорошо. Затем, он должен действовать на благо своих детей. И, в-третьих, он должен заботиться о благе человечества.
- Но наивысшим, самым разумным и правильным образом действий, - вставил я, - будет такой, когда человек заботится одновременно и о себе, и о своих детях, и обо всем человечестве.
- Этого я не сказал бы, - отвечал он. - Не вижу в этом ни необходимости, ни здравого смысла. Я исключаю человечество и детей. Ради них я ничем не поступился бы. Это все слюнявые бредни - во всяком случае для того, кто не верит в загробную жизнь, - и вы сами должны это понимать».

61
А между тем эдакий человек, веря в Господа Бога, хоть чего-либо на этом свете действительно же еще боялся, и впрямь ожидая некой вполне возможной кары и, если ни на этом, ну так, хотя бы на том всех нас (каждого в свое время) ожидающем свете.
Однако вконец разуверившись в существовании каких-либо высших сил, то, что с ним приключилось именно в свете грандиозных стараний агностической, новоявленной философской мысли…
Ну а кроме того он и вобрал в себя всю ту великую веру в торжество царя природы над всеми прочими ее подданными, а потому в конечном итоге и стали подобные ему «сверхчеловеки» той еще акулой и вправду способной на время пожрать собой солнце.

И ведь всему этому мы сколь непременно обязаны именно тем почтенным и, пожалуй, нисколько уж не в меру и впрок толстенным фолиантам по ядерной физике.
Нашу жизнь современная нам наука может и так безнадежно слепо улучшить, что совсем никого, кроме самых примитивных бактерий далее существовать на этой планете попросту нисколько вот вовсе совершенно не сможет.
Но это пока еще дело самого неопределенного будущего…
Ну а в нашем нынешнем настоящем, все в этом искусственно вознесенном над всею живой природой мире (от малого до великого) есть в той или иной мере, прямая заслуга самых различных и разнообразных книг.
Они порою имеют на современного мыслящего человека, буквально вездесущее магическое влияние…
И кое-кто их попросту прямиком подкладывает в виде самой надежной подпорки под все то свое весьма надо сказать всецело принципиальное умиротворение всем тем им и впрямь вот довольно-таки давно житейски освоенным житием-бытием.
Но в целом, однако, не только книги всенепременно очерчивают собой весь светлый образ нашего сегодняшнего бытия.
Ну, а самое неизменное умение книг создавать чрезвычайно удобную среду обитания для всех тех, кто в целях личного своего уюта всецело с их помощью явно так отгородился от всего этого мира…
А это между тем совсем не лучшая и праведная стезя для думы думающих и истинно остро чувствующих все несовершенство мира, несомненно, вот истинно благородных людей.

62
А между тем само искусство, было создано, дабы всячески услаждать наши возвышенные чувства, а тем значит, и поспособствовать нашему всеобщему духовному развитию, как и всегдашнему и всевозможному творческому обогащению.
И все - это стало возможным только благодаря самому разноликому сочетанию сколь многогранных и безгранично прекрасных его видов не так уж и редко, что вовсе не нуждающихся в переводе с языка на язык.
Как, например, скульптура, архитектура, музыка, живопись, опера, балет, фигурное катание.
Великий писатель Иван Ефремов в его романе «Час Быка» указывает на все многообразие мира фантазии, а не только ведь того, что подчас уводит человека в совершенно иной мир, буквально же вырывая его из лап всяческой заклятой повседневности.
«На Земле очень любили скульптуры и всегда ставили их на открытых и уединенных местах.
Там человек находил опору своей мечте еще в те времена, когда суета ненужных дел и теснота жизни мешали людям подниматься над повседневностью. Величайшее могущество фантазии!
В голоде, холоде, терроре она создавала образы прекрасных людей, будь то скульптура, рисунки, книги, музыка, песни, вбирала в себя широту и грусть степи или моря.
Все вместе они преодолевали инферно, строя первую ступень подъема.
За ней последовала вторая ступень - совершенствование самого человека, и третья - преображение жизни общества. Так создались три первые великие ступени восхождения, и всем им основой послужила фантазия».

Однако фантазия авторов излишне ведь порою непримиримых со всей той бескрыло окружающей их серой обыденностью иногда всенепременно заходит слишком-то явно чересчур уж весьма далеко.
И до чего при этом, они безоглядно так отдаляются от всего мира самых
обиходных и крайне вот малоприметных вещей.

Причем некоторые авторы уж в особенности преуспевают в этаком творческом созидании, а именно в том до чего весьма сладостном сотворении изящно сверкающего всеми цветами радуги глянца, коий, они более чем бесподобно затем нахлобучивают на всю эту нашу весьма обыденно невзрачную и наискучнейшую жизнь.

63
А этим они явно так засоряют милые, однако чересчур наивные души своих читателей и почитателей, безусловно, принимающих все отображенное на бумаге за некую чистую монету, и попросту, не понимающих того, что ко всякой высокой духовности всенепременно еще примешивается туповатая фальшь мелкой части души тех никак не безгрешных духовных гигантов…
Тот же великий Виктор Гюго, чьими душистыми фразами, автор этих строк, глубочайше искренне упивался, будучи еще ведь ребенком…
Чего - это он порою несет в своей наилучшей трилогии «Отверженные».
«И напротив, донести на себя, спасти этого человека, ставшего жертвой роковой ошибки, вновь принять свое имя, выполнить свой долг и превратиться вновь в каторжника Жана Вальжана - вот это действительно значит завершить свое обновление и навсегда закрыть перед собой двери ада, из которого он вышел. Попав туда физически, он выйдет оттуда морально».

Сам Виктор Гюго ни голода, ни холода точно не знал, а потому и призывал к той самой сладкоречиво хваткой морали и в точности таковым исключительно абстрактным принципам, делая из живого человека безукоризненный чертеж праведности и вездесущей благостности.
Ну а это очень уж затем поспособствовало черно-белому восприятию жизни именно теми особо ревностными почитателями его, сколь, безусловно, в самом так безграничном смысле грандиозного таланта.

64
А между тем надо бы до чего упрямо и вовсе вот не беспочвенно заметить, что коль скоро автору внемлют, словно гласу с небес буквально ни в чем его не критикуя, то тем и обожествляется сам образ всей его творческой мысли.
Раз уж он у нас действительно всецело непогрешим, а потому и не может он, в сущности, хоть сколько-нибудь вообще собственно вот ошибаться.
Ясное дело, что ничего хорошего никак нельзя будет затем ожидать от всех тех созданных его сознанием прямоугольных штампов широкого общественного поведения.

Другие формы возвышенного искусства грешат им, куда только явно поменее.
Хотя, впрочем, и они тоже никак не свободны от невообразимо скверной, пасторальной обыденности и всех тех ее более чем суетливо въедливых черт.
Поскольку кроме возвышенного парения над всем миром плоти и будничного серого существования, почти ведь всегда неизменно верного, порою возникает еще и сумятица из-за неистово чувственного восприятия сердцем мыслей, тех или иных творцов современности, как и классиков на данный момент уж весьма стародавних времен.

65
И это притом, что с точки зрения самого искусства, как такового совершенно же безразлично, каковой именно была некогда личная жизнь, да и сами взгляды на нее тех до чего выдающихся гениев коими, к примеру, были все те же «Чайковский и Вагнер».
Поскольку музыка, созданная их величавым воображением, даже если в ней и присутствуют некие слова, почти так всегда небесно чиста от всякого быта их ясное дело далеко не всегда праведной личной жизни.
А между тем и все прочие корифеи высокого искусства, точно такие люди, как и мы все, а вовсе не греческие боги, внезапно соизволившие снизойти в наш мир с некой белоснежной вершины Олимпа.

Вполне возможно, что их гениальные произведения и впрямь проникают в нашу вселенную из некого иного бытия, откуда-то свыше, да только при этом, они зачастую преломляются в душах людей, вовсе не вкушавших во всей полноте ото всех светлых радостей жизни.
Поскольку для гениев, серая обыденность сколь мало чего сама по себе действительно значила.
Дух сотворения всего нового во вполне однозначно возвышающем и наделяющем человека широкими крыльями искусстве был для них во всем гораздо уж неизменно важнее.
И сколь нередко, виртуозы истинно великого творчества терпели всевозможные лишения и муки голода, а кроме того и зверское посрамление всего своего высокого таланта.
Им всячески же сколь неизменно старались под самый корень подрезать их духовные крылья…

66
А между тем нравственные страдания душ великих духовных гигантов буквально ни в чем несоразмерны с мелкими обыденными переживаниями всех прочих, смертных, после которых ничего хорошего кроме грехов и потомства на этой земле ранее не оставалось, да и впредь нисколько уж никогда не останется.
И все это так, а в том числе и потому, что гении буквально все воспринимают иначе, как минимум значительно глубже да, кстати, и отношение их ко всему, что происходит во всей окружающей их жизни, всегда преломлялось в их душах ярким светом горьких житейских истин.
Они, конечно же, жили в своем собственном мире, но действительность в него порою врывалась, частым и неожиданным гостем всегда принося с собой всяческие самые различные неприятности.
Творческим людям свойственно принимать близко к сердцу не только свои личные беды, но и беды всех живущих с ними рядом людей, как и всего их общества в целом.
И это между тем далеко не полный перечень всех их страданий…
Их-то обязательно ведь еще сыщется кому (и, кстати, весьма так с охотой) задеть, причем не иначе как, а до самой глубины их души и сердца!
Ну, а кроме того их сколь частенько не понимают, а также и попросту не воспринимают всерьез.

А иногда творцов великого искусства, низменные людишки еще и откровенно поднимают практически на смех, или зачастую безо всякого спроса, или хоть сколько-нибудь разумного и вполне обдуманного их согласия, используют все их слабости в своих грязных политических играх!

67
Ведь - это уж подчас именно из-за того всеобъемлюще жизненно необходимого творческим людям хмельного забытья им сколь подчас успешно внушают всяческие националистически-бредовые идеи, ложащиеся на удобную «давным-давно взрыхленную» почву.
И это на самом-то деле всего лишь некоторая часть от тех чрезвычайно разветвленных путей зла, опутывающего духовно развитые натуры, обладающие огромным и вполне полноценным даром весьма существенного самовыражения.

И вновь бы хотелось то сколь вот немаловажное разом разъяснить, а именно, что из всех имеющихся видов искусств как раз таки художественная литература, всецело предрасположена ко всяческим всевозможным влияниям и течениям всей этой нашей нелегкой (а в особенности для ее вершителей) культурной жизни.
Попросту некоторые всерьез считают, что эта область духовной жизни самым наипрочнейшим образом во всем сколь неизменно увязана исключительно с одними же высокими материями, а авторы живут себе, словно неземные существа в царстве неких великих муз, да только все - это, на самом-то деле вовсе нисколько не так.
Вот чего пишет об этом Сомерсет Моэм в его книге «Подводя Итоги»
«Мы огорчаемся, обнаружив, что великие люди были слабы и мелочны, нечестны или себялюбивы, развратны, тщеславны или невоздержаны; и многие считают непозволительным открывать публике глаза на недостатки ее кумиров. Я не вижу особой разницы между людьми. Все они - смесь из великого и мелкого, из добродетелей и пороков, из благородства и низости. У иных больше силы характера или больше возможностей, поэтому они могут дать больше воли тем или иным своим инстинктам, но потенциально все они одинаковы. Сам я не считаю себя ни лучше, ни хуже большинства людей, но я знаю, что, расскажи я обо всех поступках, какие совершил в жизни, и о всех мыслях, какие рождались у меня в мозгу, меня сочли бы чудовищем».

68
А это и есть та самая наиболее доподлинная ничем нисколько так неприукрашенная правда!
Ну а все восторженные измышления о неких нимбах, окружающих головы великих - это всего-то лишь видоизмененные идеалистические воззрения о неких святых мощах, которые между тем сами по себе без той идеи, что они всенепременно так собой воплощают разве что чьи-либо старые кости, и нисколько того никак уж не более.
Однако если вполголоса заговорить не о материальных проявлениях духовности, а об ее наиболее доподлинной и наиглавнейшей сути, то ведь все те возвышенные духом люди зачастую и впрямь обладают чем-либо до чего никак нельзя дотронуться руками, а одним лишь истинно чистым сердцем.

Однако у простых людей зачастую принято касаться чужого величия не одними руками, но и ногами, поскольку именно этак оно и становится, вполне однозначно, куда только ниже, а потому и дышать им от этого станет значительно легче, да и во всем гораздо вольготнее.
А, впрочем, и без этаких проявлений всей той неистощимо дикой человеческой нетерпимости до чего многие достойные деятели искусства кровавые мозоли на пятках души себе натирают, а это им больно, как никому иному быть уж попросту и близко ведь вовсе не может.
Но опять речь тут, разумеется, может идти разве что о людях, не продавшихся власти и не ставших на низменный путь явного подслащивания жизни…

69
И это именно талантливым людям, неизменно тяжко за сколь многое из того, что для подавляющего большинства вообще попросту нисколько не существует, в той самой извечно обыденной реальности.
Ведь нет уж, как нет для самого вот бесчисленного числа простых смертных всех этих крайне отягощающих им душу забот…
Что до политиков, то они беспрестанно играют в интриги, в то время, как простые обыватели весьма апатично тянут обыденную лямку ради своего собственного повседневного благополучия.

Но тут ясное дело имеется в виду одно только абсолютное большинство, а вовсе не все люди, каковы они вообще собственно есть.
Но даже и среди тех, кто и вправду всерьез интересуется общественной жизнью абсолютное меньшинство по-настоящему «харкают кровью» по поводу буквально-то всеобщего грядущего благоденствия.
А вот у литературных гениев зачастую все - это было именно так, им душу неизменно терзало все то, что где-либо происходило в их-то стране, да и не только же в ней.

70
А, впрочем, речь тут далее пойдет именно о российских писателях, чей безграничный вклад в литературу стал истинным достоянием всего же мыслящего человечества.
Да только их роль в истории развития самосознания российской интеллигенции весьма и весьма трагична, и совершенно неоднозначна.
Их слишком угнетала вся та повседневно их окружающая невзрачная действительность, а потому каждый из них по-своему, подчас вот пытался сколь яростно благодушно растаскивать бревна того самого весьма стародавнего имперского острога.

Им виделось во сне и наяву сколь явственное превращение старого быта в нечто новое и далее никак уж нисколько вовсе не праздное.
Да только смотрели, они на все их окружающее взглядом ироническим и порою совершенно обезличено циничным, а надо было им, куда поболее посочувствовать именно народу, а не всем тем идеалам, что были к нему и его извечному страданию весьма умозрительно, да, и глумливо наспех так восторженно притерты.
Однако никак нельзя забывать, что и они тоже, в сущности, плоть от плоти своего ревизионистского 19 века, в котором буквально все сразу подпало под вполне устойчивое и безгранично многозначительное сомнение.

71
При этом надо бы сразу заметить, что все общеевропейские веяния в той-то прежней России разве что, баснословно утрировались, доходя ведь при этом до самого сущего комизма.
Однако сие вовсе не значит, что гении российской литературы (и, кстати, общемировые классики) нисколько не знали свой народ, знать-то они его знали, да только все их знания носили исключительно подчас умозрительный характер.
То есть при всей четкости характеристик внешнего поведения внутренняя суть от них фактически ускользнула.
Исключением тут может быть разве что один доктор Чехов, да еще отчасти и Достоевский, однако в его описаниях русского общества неизменно присутствует слишком ведь безмерно глубокое самокапание.

Причем у всех же писателей 19 столетия, пожалуй, была самая несомненная сила для того чтобы, хоть чего-либо со временем довольно-таки действенно переменить.
Да вот, однако, могли, они при этом весьма грубо и более чем незатейливо ошибаться, пребывать в сущем хаосе разнузданных чувств, всецело находиться во власти всесильных противоречий.
Разве вот, они не те же люди со всеми своими неизменно присущими всякому обыденному человеку недостатками и достоинствами, а потому если все их усердие, и не пропало даром, так тому рано еще, хоть сколько-то искренне радоваться.

Поскольку - это довольно большой, да и открытый вопрос, а принесет ли это вообще ведь кому-либо действительно реальную пользу?
Автор глубоко убежден, что, прок он естественно будет и может быть очень даже немалый, но и вреда от чьих-либо надуманных, праздных, как и бесцельно восторженных мыслей, в социальной сфере тоже со временем окажется более чем и впрямь предостаточно.
Нет, конечно же, нисколько не косноязычные в русском языке классики общемировой литературы (Чехов и Достоевский) многое дали этому миру поистине хорошего и вдумчиво положительного.

72
У потомственных дворян Толстого и Тургенева, в сущности, никогда не было ни малейших проблем с русским языком, да только не могли, они на нем до самого конца выразить все многообразие своих чувств, как и раскрыть всю полноту своих мыслей, а уж в особенности в течение всего своего разнообразного творчества.
«Отцы и дети» Тургенева «Анна Каренина» Льва Толстого - это явное просветление посетившее душу классиков, ну а в целом русский язык был для них все ж таки несколько чужеродным, а потому и был он в их речах не вполне вот достаточно эластичным.

Поскольку, они в сугубо семейном кругу по большей части говорили только же по-французски, и лишь иногда между делом по-русски.
Но даже и такие писатели, как Достоевский и Чехов, хотя, и являлись вполне полноценными носителями русского языка.
Однако явная перенасыщенность европейской культурой создала в их умах весьма елейный и утонченный нигилизм, в дальнейшем сколь быстротечно пропитавший сознание их до чего уж многомиллионной читающей публики.
Причем речь тут идет вовсе не о духовном восприятии всей окружающей их действительности, а прежде всего о том более чем простом логическом анализе, на основе которого собственно и зиждились все оргвыводы, сделанные ими по поводу увиденного наяву, а вовсе не в том прекрасном и блаженном сне.

73
А кроме всего прочего, в том числе и болезни классиков русской литературы, а также и их весьма тяжкий жизненный опыт неизменно вполне вот всерьез сказывались на всем-то и без того не лучшем здоровье их долгими веками угнетенной нации.
Например, тот же Чехов лет 11 чрезвычайно намаявшись от донельзя некогда тяжкой хвори – (туберкулез), в том еще изначальном своем душевном смысле явно дал дуба, как старый добрый Чехов, а стал он тогда Чеховым, злым, желчным, буквально-то неуемным буревестником революции.
Скучно ему жить на Руси тогда стало!
Впереди брезжил неизбежный конец и вовсе не от дряхлой старости!

И даже в его великом никем и поныне непревзойденном по красоте рассказе «Дама с собачкой» он также вполне допустил откровенную социальную грязь, занозившую умы всего его поколения.
А это и явилось тем весьма отягощающим фактором для всего того еще лишь в то время разве что последующего столетия, поскольку именно плоды его наследия - Россия и пожинала в течение 74 лет.
Чехов «Дама с собачкой».
«А давеча вы были правы: осетрина-то с душком! Эти слова, такие обычные, почему-то вдруг возмутили Гурова, показались ему унизительными, нечистыми. Какие дикие нравы, какие лица! Что за бестолковые ночи, какие неинтересные, незаметные дни! Неистовая игра в карты, обжорство, пьянство, постоянные разговоры все об одном. Ненужные дела и разговоры все об одном охватывают на свою долю лучшую часть времени, лучшие силы, и в конце концов остается какая-то куцая, бескрылая жизнь, какая-то чепуха, и уйти и бежать нельзя, точно сидишь в сумасшедшем доме или в арестантских ротах»!

74
Да и Федор Михайлович Достоевский тоже ведь жизнью совсем невеселою жил со всеми этими его эпилептическими припадками, никак уж не мог он разглядеть весь окружающий его мир в истинных, и во всем до конца разумных рамках.
Вот как он сам описывает состояние человека после эпилептического припадка, которыми он и сам, между прочим, немало лет сколь тяжко страдал…
Буквально ведь почти все долгие годы своего и без того весьма ведь нелегкого творческого пути.
Достоевский «Униженные и оскорбленные»
«Очнувшись от припадка, она, вероятно, долго не могла прийти в себя. В это время действительность смешивается с бредом, и ей, верно, вообразилось что-нибудь ужасное…».

Не знаем мы, да и никогда уж того не узнаем, чего - это именно могло вообразиться бедной девушке (сроки сдачи романа автора во всем поджимали), но Достоевскому явно вообразились все верные принципы захвата и удержания российского общества в рамках чудовищной доселе нигде и никогда еще невиданной диктатуры.

75
И именно этак, оно затем на деле и вышло под властью оседлавших светлые мечты о всеобщем благе кровожадных вампиров.
Они более всего жаждали пролития людской крови и ничегонеделания на вершине своей абсолютной безгрешности, а также буквально всеобщего пред всех их ничтожеством преклонения за ту ими даже и в мечтах никак не дарованную…
Зато сколь многословно бессовестно наобещанную, беспредметно ласковую, грядущую отчаянно светлую жизнь.
Вот он тому самый явный пример из его выпукло наглядных «Бесов».
«На первый план выступали Петр Степанович, тайное общество, организация, сеть. На вопрос: для чего было сделано столько убийств, скандалов и мерзостей? он с горячею торопливостью ответил, что "для систематического потрясения основ, для систематического разложения общества и всех начал; для того, чтобы всех обескуражить и изо всего сделать кашу, и расшатавшееся таким образом общество, болезненное и раскисшее, циническое и неверующее, но с бесконечною жаждой какой-нибудь руководящей мысли и самосохранения - вдруг взять в свои руки, подняв знамя бунта и опираясь на целую сеть пятерок, тем временем действовавших, вербовавших и изыскивавших практически все приемы и все слабые места, за которые можно ухватиться».

76
Один, как и понятно, он в поле не воин, да только, кто - это вообще сказал, что Достоевский был тогда в поле один?
Несколько позднее его - другой классик Антон Палыч Чехов, медленно отхаркивая свои легкие, утратил всякую веру в Господа Бога и принялся до чего ведь разнуздано разглагольствовать о некоем всеобщем полезном труде, что всех уж нас непременно вскоре выведет на тот самый единственно верный и, безусловно, правильный путь.
Ясное дело, что ему до тех дней вполне здоровому человеку вдруг более чем однозначно понадобилась весьма существенная помощь со стороны окружающих его людей, а он - это со всей очевидностью сразу так невзлюбил. Однако причем уж тут все население его страны, а тем паче еще и все прогрессивное человечество явно вот сразу в придачу?
Его мозг, отравленный расхолаживающим действием туберкулеза, безусловно, продолжил творить.
Однако то явно уже оказалось вовсе не тем, чем были те неизменно проникнутые светом, теплом и иронией произведения, которые его великий ум создавал когда-либо прежде.
Нет, теперь это было гениальным, в том числе и по всему своему неизбежному довольно-таки расхолаживающему действию.

77
Чехов, всеми своими пьесами всецело создал весьма уж всеобъемлющее психологическое давление на безнадежно хрупкую, да еще и неизбежно ранимую, и очень-то легко подающуюся всяческому стороннему влиянию душу русского человека.
Вот он до чего явный пример его новоявленных просоциалистических воззрений.
Чехов «Три сестры»
«Милый Иван Романыч, я знаю все. Человек должен трудиться, работать в поте лица, кто бы он ни был, и в этом одном заключается смысл и цель его жизни, его счастье, его восторги. Как хорошо быть рабочим, который встает чуть свет и бьет на улице камни, или пастухом, или учителем, который учит детей, или машинистом на железной дороге… Боже мой, не то что человеком, лучше быть волом, лучше быть простою лошадью, только бы работать, чем молодой женщиной, которая встает в двенадцать часов дня, потом пьет в постели кофе, потом два часа одевается… о, как это ужасно! В жаркую погоду так иногда хочется пить, как мне захотелось работать».

Вроде бы все здесь фактически, несомненно, полностью верно.
Да, может оно, и было бы именно так, если бы конечно не все, то затем сколь неприглядно последовавшее.
«Тоска по труде, о боже мой, как она мне понятна! Я не работал ни разу в жизни. Родился я в Петербурге, холодном и праздном, в семье, которая никогда не знала труда и никаких забот. Помню, когда я приезжал домой из корпуса, то лакей стаскивал с меня сапоги, я капризничал в это время, а моя мать смотрела на меня с благоговением и удивлялась, когда другие на меня смотрели иначе. Меня оберегали от труда. Только едва ли удалось оберечь, едва ли!
Пришло время, надвигается на всех нас громада, готовится здоровая, сильная буря, которая идет, уже близка и скоро сдует с нашего общества лень, равнодушие, предубеждение к труду, гнилую скуку. Я буду работать, а через какие-нибудь 25—30 лет работать будет уже каждый человек. Каждый!»

78
Вот чего всем нам разом дала Советская власть так - это самый необъятный объем работы, причем столько работы, что и десяти волам было бы ее не осилить не то, что какому-либо одному отдельно взятому человеку.
К наилучшему примеру, добыча золота в условиях вечной мерзлоты!
Ведь вполне возможно было поднять вверх целый пласт веками промерзшей земли всего-то лишь несколькими килограммами в правильных местах установленного динамита.
Так нет же вместо этого - пара тысяч политических заключенных по 16 часов в день целый месяц надрывались над тем, что вполне могли бы за пять недолгих дней довольно неспешно осилить пятеро сильных и сытых рабочих во главе с одним грамотным инженером.
Причем среди этих «политических» вполне ведь хватало, в том числе и таких, что могли максимально облегчить и обезопасить физический труд.
Да только их светлые головы в черных мыслях большевиков ни в какой существенный расчет, отныне и аксиомно уже не брались.

79
Нам показали, в «Списке Шиндлера» как нацист убивает еврейку инженера…
Вот только вопрос когда - это нам покажут, как сытый, упивающейся всем своим полновластием большевик, насилует русскую балерину, или убивает инженера, который попытался с ним умничать, городя, чего не попадя о вполне еще возможном обвале в шахте?
Он ведь на все эти со всей той и впрямь безнадежной тоской в голосе кем-либо вкрадчиво и настойчиво через силу произносимые… явственно молящие о понимании слова…
…до чего запросто мог отреагировать примерно следующим образом.
- «Люди говоришь, погибнут, так оно будет, только лишь разве что лучше.
На несколько врагов народа меньше станет, а ты подлая каркающая тварь, прямо сейчас не сходя с этого места и сдохнешь».

А все, потому что всей своей мелкой душонкой был он враг всему разумному, и был он, кстати, на свою службу призван именно ради того чтобы его полностью ведь чисто инстинктивно подавлять, и это отчасти именно благодаря пьесам Чехова и обрела полную силу данная тараканья рать.
А если кто в конечном итоге и стал ломовой лошадью так - это простой работящий человек, а лентяи вовсе не перевелись, их даже весьма значительно больше в то время явно уж собственно стало!

80
Конечно, все тут дело было не в одних лишь только пьесах гениального Чехова, вполне уж в те времена хватало и совершенно иных не менее первостепенных и наиважнейших факторов, неистово формирующих все те новые радикально либеральные реалии.
Может и впрямь - творчества титанов российской литературы было бы еще недостаточно, чтобы до чего ведь запросто обрушить лавину интернациональной дикости на головы всей той власть и впрямь бесталанно и безответственно предержащей когорты?
Однако сколь непреложной истиной, так и останется собственно то, что все те три классика общемировой литературы вполне ведь могли помешать появиться на свет Божий другим не менее чем они (а может и поболее) великим классикам только лишь некогда грядущего и последующего века.

81
Однако люди (чьи имена по большей части остались попросту неизвестными) были начисто стерты с лица земли большевиками, то есть именно тем бравым племенем пламенных демагогов, коему вполне может статься без Достоевского, Чехова и Льва Толстого и небезызвестного Горького власть в руки этак бы значиться и не далась.
Именно эти люди и опоили свой народ опиумом неописуемой лютости, а потому он и загорелся неустрашимым энтузиазмом по достижению несбыточных мечтаний, которые были нисколько неосуществимы без коренной перемены буквально ведь всех психологических установок.
Причем делать чего-либо подобное следовало в течение нескольких долгих поколений и поэтапно, а не все до кучи, собрав и воплотив более чем незамедлительно сразу…
Ну а коль скоро все и вся кое-кому явно понадобилось делать именно так незамедлительно и в один присест, то тут уж без самой отъявленной патоки лжи и кровавых интриг было нисколько ведь не обойтись.
И кое-кто, безусловно, теоретически верно выверил все те вполне наглядные постулаты грядущей несветлой жизни с восторженной лаской обнимаемых партией масс.

82
Причем надо бы более чем напрямик заметить, что этаким учителем мерзких политических смутьянов вполне возможно стать, в том числе и во всем яростно, противопоставляя им все свои жизненные принципы и приоритеты, как, кстати, и громогласно предупреждая общество обо всей той грядущей весьма и впрямь серьезной потенциальной опасности.
Вот, чего по этому поводу пишет историк Радзинский в его книге «Господи… спаси и усмири Россию. Николай II: жизнь и смерть».
Из письма Л.Шмидт (Владивосток):
«В журнале "30 дней" (№ 1, 1934 год) Бонч-Бруевич вспоминает слова молодого Ленина, который восторгался удачным ответом революционера Нечаева - главного героя "Бесов" Достоевского…
На вопрос: "Кого надо уничтожить из царствующего дома?" - Нечаев дал точный ответ: "Всю Большую Ектению" (молитва за царствующий дом - с перечислением всех его членов. - Авт.).
"Да, весь дом Романовых, ведь это же просто, до гениальности!" - восторгался Нечаевым Ленин.
"Титан революции", "один из пламенных революционеров" - называл его Ильич».

83
Как уж оно было вполне всерьез сказано выше, весьма затруднительно переоценить выведенную Достоевским формулу грядущего правления российским государством, он сколь во многом предвосхитил, все, то к чему еще вполне надобно будет стремиться тем-то самым его последующим, грядущим поработителям.
Конечно, он, скорее всего, разве что лишь хотел предупредить общество о явно уж надвигающейся грозной опасности, однако сам ведь при этом как есть был одержим бесом, несомненно, вполне вот отчетливо диктовавшим ему свои правила написания романа о бесах.

У всех тех, кто скликает людей, грозя им грядущим концом, есть полномочия, как от Бога, да так и от Сатаны.
Да и его собственная личность, тоже вполне уж естественно накладывает более чем неизгладимый след на все те изрекаемые пророком пророчества о весьма скорой и неминуемой грядущей погибели.
Достоевский, беспрестанно играл в войну с тенями и в этой игре он неизбежно все время менялся ролями, то он был Фаустом, то Мефистофелем.
Ну а пророком от добра и света он вполне мог бы стать, да вот нисколько он того совершенно не захотел, еще в молодости увлекшись всяческими идеалистическими воззрениями.
Причем - это именно из-за них люди некогда с позором были изгнаны из рая
за, так сказать, вовсе ведь несанкционированное Господом Богом мичуринство в весьма же донельзя невпример всему остальному исключительно ответственных вопросах добра и зла.
Так оно, по меньшей мере, по нашим (автора) о том более чем укоренившимся представлениям.

84
Достоевский безудержно рвался в бой, с нечистой силой яростно при этом провозглашая именно ее лозунги, да еще и полуосмысленно размахивая как раз таки ее аляповатыми стягами, блаженно пребывая в мире сладких дрем и надежд.
И до чего яростно он пытался именно ее и ниспровергнуть обратно в ад, из которого, она сколь неожиданно соизволила изойти.
Эдвард Радзинский в его книге «Александр II - Жизнь, любовь, смерть» пишет нечто весьма уж сходное с собственными мыслями автора на данный счет.
«И потому Достоевский взял эпиграфом к роману евангельскую притчу о бесах, по велению Иисуса покинувших человека и вселившихся в свиней.
И Достоевский пишет в письме к поэту Майкову, бесы вышли из русского человека и вошли в стадо свиней, то есть в Нечаевых Серно-Соловьевичей и прочее, те потонули или потонут, наверное, а исцелившийся человек, из которого вышли бесы, сидит у ног Иисуса, так и должно было быть, но так не будет. Ошибся великий пророк. В дальнейшем все случится с точностью до наоборот, как он предсказал в романе, но не в эпиграфе.
Вся будущая история будущего революционного движения будет прорастать Нечаевщиной, ибо Нечаев оставил главное наследство.
И вскоре нечаевщина начнет завоевывать русскую молодежь. Пройдет всего несколько лет и негодовавшие читатели бесов увидят воочию русский террор, рожденный чистейшим сердцем. Бесу Нечаеву будет принадлежать грядущий двадцатый век в России, и победа большевизма станет его победой. В большевистской России люди с ужасом будут читать "Бесов" и монолог Петра Верховенского, то бишь Нечаева об обществе, которое он создаст после революции.
"Каждый член общества смотрит один за другим и обязан доносить… Все рабы и в рабстве равны… первым делом понижается уровень образования, наук и талантов. Высокий уровень науки, талантов доступен только высшим способностям, не надо высших способностей… Высшие способности всегда захватывали власть и были деспотами… их изгоняют или казнят. Цицерону отрезывается язык, Копернику выкалывают глаза, Шекспир побивается каменьями…»

И призыв главного теоретика большевиков Бухарина об организованном понижении культуры… и высылка знаменитых философов… и равенство в рабстве… и всеобщие доносы… все случилось. Большевики усердно претворяли в жизнь роман Достоевского. И в советской России в 1920ых годах родится анекдот. Большевики поставили памятник Достоевскому, и на пьедестале кто-то написал "Федору Достоевскому от благодарных бесов"».

85
А уж буквально всему, между прочим, вполне еще можно сыскать весьма этак явственные истоки в этом-то навеки вечные бессмертном романе: вот он тому лишь один до чего безыскусно яркий пример.
«- Я говорил шепотом и в углу, ему на ухо, как могли вы узнать? - сообразил вдруг Толкаченко. - Я там сидел под столом. Не беспокойтесь, господа, я все ваши шаги знаю.
Вы ехидно улыбаетесь, господин Липутин? А я знаю, например, что вы четвертого дня исщипали вашу супругу, в полночь, в вашей спальне, ложась спать. Липутин разинул рот и побледнел. (Потом стало известно, что он о подвиге Липутина узнал от Агафьи, Липутинской служанки, которой с самого начала платил деньги за шпионство, о чем только после разъяснилось)».

Чего-то автору все - это очень уж (своими методами) весьма ведь явно напоминает, ах да всезнающие око, ухо, да и собачий нюх всесильного КГБ.
Тоже, небось, большевики у гениального писателя о великом негласном надзоре как есть (до того, как его создать) все это еще же загодя вычитали?!
Да и с чего бы - это коммунистам не оказаться чрезвычайно во всем благодарными легендарно великому Федору Достоевскому, когда он сколь доходчиво и вполне внятно конкретизировал и, кстати, самым тщательнейшим образом обосновал все те именно ведь последующие тезисы их более чем небезуспешного политического правления?

86
Им всего-то, что тогда оставалось, так – это разве что отбросить все абсурдное и нежизнеспособное, и вот оно значит само уже полностью выложено, словно на блюдечке!
А, впрочем, кто-нибудь еще обязательно выскажется в том самом смысле, что все это и впрямь могло быть совершенно иначе.
Попросту сами обстоятельства этаким образом более чем неудачно сложились, ну а приобрело бы тогдашнее развитие событий несколько иной, куда более позитивный характер и все конечно пошло бы, впрямь, как по маслу…
Однако тот еще безо всякой тени сомнения гениальный стратег Наполеон, привел в своих мемуарах сколь же весьма примечательную восточную поговорку.
«Как и положено во времена великих событий, сильного зарежут, слабого удавят, а ничтожество сделают своим предводителем" — эту пословицу я услышал в Египте».

А как вообще оно собственно могло быть иначе?
Ведь весь этот мир повсюду руководим одними лишь бесами титанических амбиций, а не чего-либо, хоть сколько-то стоящих того, и впрямь вполне уж естественных логических построений.
А потому как тут не трудись, до чего пространно указывая перстом в светлое будущее, а все равно его там попросту совершенно же нет.
Поскольку добраться до него будет возможно разве что лишь медленным и крайне осторожным шагом, неизменно смотря, куда ступаешь ногами, а, не толкаясь и теснясь, устремившись туда сразу-то всем бездумным кагалом.

87
А между тем именно к этому и толкает людей сладкоречивая литературная братия, зачастую вся сплошь состоящая из всяческого рода бородатых мыслителей.
Ну а еще и всех тех крайне безответственных благожелателей всего рода людского, сколь беспардонно вальяжно вещающих о великом рае изумительно сказочных грядущих благ.
То есть именно того, что вскоре станет общедоступно после совершенно так неизбежного свержения сколь ненавистной всему народу тирании.
Причем любое высокохудожественное и массово доступное описание, каких-либо событий, неизменно придает сил фактически так всякому общественному процессу и абсолютно неважно, полезному или же вредному.
Однако именно то, что всецело ведет к подлинной деградации общечеловеческих ценностей, неизменно лучше усваивается всем человеческим обществом, нежели чем какие бы то ни было сколь извилисто заумные нотации о чем-либо действительно вот всеблагом и прекрасном.

Эдакие смелые ожидания того-то самого разве что еще лишь только грядущего лучшего бытия зачастую остаются абсолютно неудобоваримыми для отнюдь не всеядных масс простого народа.
Ну а потому, и окажутся, они во всем бесполезны, в смысле всего того более чем действенного и духовного усовершенствования всего ведь, как он есть общественного организма.

88
Зато уж от всего того, что ему крайне нелицеприятно человек, явно так чересчур пресыщенный культурой, благодаря все той же литературе, как и всех тех вполне наглядно создаваемых ею образов, буквально-то сразу открещивается, причем с самой превеликой щенячьей радостью.
И взялось все - это вовсе не из воздуха, а появилось оно на свет Божий с тем-то самым необъятно благостным дуновением чересчур же излишне порою слащавой, а также еще и слишком-то наставительно благожелательной литературы.

Скажем так Лев Толстой, вместо того чтобы боготворить армию, как единственно верный оплот державности своей страны, во многих мыслях своих до чего и впрямь безнадежно оптимистически попытался переиначить все существующее мироздание именно эдаким образом, дабы всенепременно воссияла звезда всеобщего счастья и ласковой любви ко всякому ближнему своему.
Он это, конечно, делал далеко не везде, но даже и там, где он этого вовсе не делал в его душевном настрое, буквально всегда присутствовали элементы, разоружающие добро и делающие совершенно, по сути, неизбежное зло крайне ведь непримиримо противным всякому внимающему его великому творчеству - светлому уму.

89
Лев Николаевич Толстой подчас всецело дискредитировал армию, а от этого добра нисколько не жди, и уж ясное дело вышло из всего этого одно лишь великое (всеми планами своими) демоническое зло.
Вот он самый конкретный пример его мышления, вырванный совсем так никак уж не с мясом из его «Севастопольских рассказов».
«Лица и звук голосов их имели серьезное, почти печальное выражение, как будто потери вчерашнего дня сильно трогали и огорчали каждого, но, сказать по правде, так как никто из них не потерял очень близкого человека (да и бывают ли в военном быту очень близкие люди?), это выражение печали было выражение официальное, которое они только считали обязанностью выказывать. Напротив, Калугин и полковник были бы готовы каждый день видеть такое дело, с тем, чтобы только каждый раз получать золотую саблю и генерал-майора, несмотря на то, что они были прекрасные люди. Я люблю, когда называют извергом какого-нибудь завоевателя, для своего честолюбия губящего миллионы. Да спросите по совести прапорщика Петрушова и подпоручика Антонова и т. д., всякий из них маленький Наполеон, маленький изверг и сейчас готов затеять сражение, убить человек сотню для того только, чтоб получить лишнюю звездочку или треть жалованья».

А между тем для своего собственного времени все - это было, конечно же, полнейшая неправда!
Однако нет в том сомнений, что именно благодаря стараниям Льва Толстого и вышли в главные чины армии именно те, кто попросту, наверное, и не могли о своей военной карьере, подумать, хоть сколько-то значит иначе.
Раз уж были, они именно этак ведь изнутри собственно сотканы, то есть из одних лишь более чем безжалостно и осатанело скотских амбиций.

90
Василий Гроссман в его книге «Жизнь и судьба» весьма изрядно проехался «гусеницами танка» по всяким любителям более чем внезапных и незамедлительных контрнаступлений…
И откуда им вообще было собственно взяться?
Яснее ясного, что, до чего уж неистово нагромождая фантомы всяческих воображаемых принципов мнимого зла, всецело затем воплощаешь его весьма выпуклую и наглядную суть в самую реальную грядущую действительность, а в особенности, если оно и вправду кому-либо покажется чем-либо и впрямь кровно, безусловно, же надобным.

И почему бы – это не быть всем тем сколь безмерно радостным переменам к чему-либо так сразу необычайно ведь действительно лучшему?
Да только во имя чьей-либо, значительно лучшей доли надо ли было с этаким беспримерным усердием, воинственно разрушать чего-либо вполне устоявшееся веками, беспрестанно расшатывая все его могучие основы?
Тут уж разве что еще поболее усугубишь всю существующую на наш сегодняшний день и без того не слишком благополучную ситуацию, всегдашне неизменно имеющуюся во всем том обществе в целом.

91
Однако Лев Толстой, да и все ему подобные попросту, наверное, сидели пред старым «раскидистым пнем всей той вконец им приевшейся старой жизни» и лишь о том яростно «искрили мыслью», как бы - это им его взять, да к чертовой матери наскоро выкорчевать.

Да только если чего, они и в мыслях своих нисколько не допускали, так это уж значит именно того, что им по силам будет, разве что на корню загубить одну ту свежую поросль, ну а пень им нисколько не по зубам.
Чтобы его выкорчевать на самом деле, а не на словах, надобно было сходу уничтожить все существующее человечество, ну а затем более чем незамедлительно воссоздать его в некоем новом, куда более светлом и весьма просвещенном облике.
И кто-то именно - это тогда и задумал, однако совсем не иначе, а совершенно во всем он тогда просчитался.
Раз уж осуществить сие «великое дело» смогут одни только те, кто до чего немыслимо весело повернут оглобли к тому вовсе и поныне до конца не изжитому старому, да и безмерно же примитивному житью-бытию.

92
И главное все эти беглые поиски чего-либо нового и ненаглядно светлого в их-то устах не более чем одна лишь труха из гнилой колоды дремотного духа чрезмерно мечтательно мстительной демагогии…
Она сеет ненависть, проливая народную кровь во имя неких величественных идеалов.
Причем подобный ее подход само собою более чем верно ознаменует, что уж действовать, она станет, совершенно
безжалостно и бесповоротно полностью раз и навсегда, отвернувшись ото всех тех весьма вот всецело конкретных людей.
А бесплотные идеалы при этом разве что всецело демонизируют всю ту вулканическим образом преображенную, отныне несусветно воинственно серую действительность.
Ну а затем вкрадчиво и незаметно все эти светлые мечты о самом ближайшем грядущем сколь незамедлительно переродятся в самые темные свойства давно уж некогда всем человечеством явно вовсе так не всласть некогда пережитого.
Ну а нынче-то теперь полноправно возобновленного более чем отныне «бесподобно идейного жития-бытия».
А вот и те вырезанные из-за их явного болезненного неудобства несколько строчек из произведения донского атамана, в которых между тем и имеется самое уж наглядное всему тому более чем безрадостное доказательство.
Только в аудиокнигу их явно не «постеснялись» как-то ведь ненароком все-таки втиснуть.
Вот она в конце цитаты.
Генерал Краснов «На внутреннем фронте»
«- Вы - генерал Краснов? - обратился штатский ко мне.
- Да, я генерал Краснов, - отвечал я, продолжая лежать. - А вам что от меня нужно?
- Господин комиссар просит вас немедленно прибыть к нему для допроса, - отвечал он.
- Странный способ приглашать для допроса генералов вваливаясь к ним с вооруженной командой и наводя панику на несчастных хозяев - сказал я.
- ТАК ДЕЛАЛИ ПРИ ЦАРСКОМ РЕЖИМЕ - ВЫЗЫВАЮЩЕ ОТВЕТИЛ МНЕ - МОЛОДОЙ ЧЕЛОВЕК.
- ВЕРОЯТНО ВЫ ДЛЯ ТОГО И СВЕРГАЛИ ГОСУДАРЯ ИМПЕРАТОРА, ЧТОБЫ ПОВТОРЯТЬ ВСЕ ТЕМНЫЕ СТОРОНЫ ЕГО ЦАРСТВОВАНИЯ - СКАЗАЛ Я».
(Выделено автором книги для сущей наглядности)

93
Но то еще же сколь мягко будет собственно сказано: на деле революция была призвана повторить все то самое темное, что некогда существовало в какую-либо прежнюю цивилизованную эпоху.
Однако при этом все пожелания вполне, естественно, были самыми наиблагими.
Да только их действительное насущное осуществление на практике должно было пойти мирным, а не воинственно мятежным путем.
Интеллигенция, несомненно, могла бы подать народу наиболее гуманный и самый наиблагой пример, то есть именно этакого вовсе вот не обезличено восторженного отношения к самой обыденной житейской правде.
Причем все те вполне обиходные постулаты именно подобного медленного, взвешенного и постепенного изменения всех тех извечно уж приземленных реалий начала прошлого века и должны были сколь благоразумно оказаться усвоены всем тем донельзя простым народом.
Причем впитываться им должно было вовсе не напрямую через чтение книг, как есть обнажающих всю суровую правду, а, пожалуй, что неким косвенным путем тех-то самых пусть и случайных взаимоотношений с самой вот как есть читающей публикой.

94
И все же самая главная и наиболее глубокая рытвина на челе нынешней цивилизации - это именно благостность и величавость новоявленного социального зла, что столь нередко довольно легко захватывает в плен умы, решительно и навсегда отвернувшиеся от всякой вообще веры в Создателя всего сущего.

Вполне возможно, что когда-нибудь атеизм и впрямь примет все свои более чем законченные научные формы и все мы, истово верящие в Бога попросту совершенно неправы.
Однако в конце 19 начале 20 века, осатанело сбросив с себя цепи, всей уж безвременно им опостылевшей веры, молодые люди более чем безнадежно уверовали, что именно этак-то вскоре они ведь без тени сомнения действительно смогут разом и в одночасье полностью переменить весь этот крайне неказисто их окружающий мир.
Им вот и впрямь само собою в приторно сладких снах до чего неуклюже привиделось, что буквально все в нем устроено крайне небрежно, шатко и валко.
Ну а они в единый миг его перекроят, по всему своему собственному на то разумению, сделав его не только лучше, но и куда и вправду разумнее.

95
Да и Федора Достоевского, тоже вот между тем, неизменно кидало из стороны в сторону в течение всей его сколь нелегкой жизни.
Ну а весьма резкие переходы от одного к другому, безусловно, подразумевают внутреннюю аморфность и лютый фанатизм.
В принципе, то была проблема всех русских писателей 19 столетия, а не одного Достоевского, но в нем-то этот жуткий маятник качался с самой максимальной амплитудой.

Разумеется, что тут явно сказались все тяготы его довольно-таки нелегкого существования, связанные не только с тюрьмой, но еще и с его вполне ведь однозначно самым уж патологическим пристрастием к рулетке.
Его творчество сплошь проникнуто тьмою душевных мытарств, что нисколько не являлось самого наилучшего рода микстурой для всего вот и без того безмерно отравленного всевозможными противоречиями дореволюционного
общества.
И это притом, что оно вовсе не было, пока еще сколь изуверски измученно весьма же осатанелым мелкотравчатым большевизмом.
Нет, конечно, все намерения Достоевского, неизменно были безмерно чисты и прекрасны, но не только они одни, в своем конечном итоге, определяют судьбу каких-либо больших и светлых свершений.
То, что и вправду сможет нам дать совершенно иную, несколько более сносную жизнь так - это один лишь и вовремя весьма уж и впрямь деятельно проявленный здравый житейский рассудок.
А его всегдашне никак не хватает, в те бурные времена самого безотлагательного осуществления всех тех бесшабашно безответственных планов по самому беспутному усовершенствованию всех ведь принципов общественной жизни.
Все они были, безусловно, основаны на суровых абстракциях, и впрямь сколь же бестолково затерянных в грезах целого мира философских благих измышлений.
Да еще и таковых, что не имели при этом даже и самой малейшей связи с подлунным миром нашей-то весьма обыденной беспристрастной и крайне взыскательной к фактам действительности.
Никому сколь безжалостно оседлав политически подкованных граждан никогда не достигнуть того самого заоблачно иного бытия, а уж в особенности, если все в нем и вправду должно было быть, безусловно, во всем разительно так отлично от всего этого нашего сколь обыденного, скотского существования.

96
Вот точно также оно вышло и с тем вовсе небезызвестным фильмом «Семнадцать Мгновений Весны».
Фильм, этот явно был создан, именно затем, дабы безмерно прославить советскую разведку военной поры, да только все уж, как есть вышло тогда буквально-то с точностью до наоборот!
Автор, в том, безусловно, убежден, что без этой до чего безотрадно серо-коричневой многосерийной эпопеи неонацистские организации сегодняшней России недосчитались бы в своих рядах более трети своих теперешних ревностных членов.

Никто - это тут вовсе не собирается для одного виду беззастенчиво сравнивать творчество великого Достоевского с какой-то весьма банальной, а местами и попросту глупой советской лентой!
Правда речь тут может идти разве что о том выдержанном в самом так верном духе сценарии, а вовсе не об игре хороших актеров.
Однако последствия они довольно во многом сколь непременно же схожи!
Хотели добра, а вышло, собственно ведь говоря, самое дикое зло, причем именно в том более чем всеобъемлющем, великом смысле.
Вот как уж оно само собою выходит, когда на благодатную почву наивности (от отсутствия всяческой созидательной культуры) сеются семена исключительно чуждого, как и более чем неприглядного, весьма так и впрямь незатейливого неприятия всех нас всю нашу жизнь окружающей действительности.
Она и впрямь может быть чрезвычайно суровой и все же никакими праздными словесами все та из века в век, вездесущая объективная реальность нисколько наскоро совершенно неизменяема.
Жизнь общественная в своем почти абсолютно нетронутом виде, просуществовала не одно то бесконечно малое во всей ведь череде минувших веков 20 столетие, а потому любые безнравственные политическим путем навязываемые обществу этические перемены безмерно опасны, а к тому же еще и безгранично всецело бесперспективны…

97
А народ он для своей доподлинной душевной целостности должен был еще иметь то самое одно на всех духовное наследие.
А следуя сему великий Пушкин – это именно русский поэт и вовсе не зря его в СССР столь старательно делали этаким прозаичным классиком, буквально напрочь отметая при этом всю его великую страстность.
И кто же – это вообще решил, что свои наилучшие строчки он написал в блокнот заезжей графине, в то самое время, когда он был столь неистово и безумно влюблен в свою Натали?
Натужная прекрасность - то вовсе не утоленная страстность.

Да и сама страсть к уничтожению зловредных проявлений окаянной, невзрачной действительности она уж, конечно, во всем явно важнее светлых проявлений любви между мужчиной и женщиной.
Некрасов, этот поэт тоски, обреченности и неволи он-то и возродил всеми этими своими бессмертными, пространными и полупустыми виршами ту сколь исстари всем нам памятную опричнину Ивана четвертого…

98
Да и Лев Толстой, когда он столь ретиво и ревностно боролся с хитростью управляющих поместьями, интересно было бы знать, имел ли он, хоть какое-либо мало-мальски зрелое представление, откуда именно она берет все свои более чем в принципе естественные корни?
Ведь ясно, как Божий день, что их подлинное происхождение брало свое начало как раз от той безмерно уж внешне утонченной европейской культуры.
Из чего вполне естественно следует, что, раз кто-либо всеми своими силами толкал Россию на вполне в принципе довольно схожий путь общественного развития…
Яснее ясного, что тем самым он непременно создавал все условия и предпосылки для продолжения французской революции на этот раз именно на русской земле.
И первыми в этом деле были те самые наиболее ярые во всей Европе представители русского самого радикального во всем этом мире либерализма.

И дело тут было вовсе не в том, что некоторые весьма ограниченные личности как-то чрезмерно зачитывались совершенно чужой и чуждой для всех тех необъятных просторов России философией, что была обезличено праздной, да еще и воинственно выкорчевывающей всяческий пресный и обыденный здравый смысл.
Нет, прежде всего, тут все дело было как раз таки в том, что в той прежней России все французское и заграничное прививалось самим образом жизни, как и идейной мысли, грузно при этом оседая в умах российской аристократии и творческой интеллигенции.
Зыбучая, сыпучая и шипучая через край видимость, скрывающая настоящую подноготную всяческих весьма некрасивых вещей, в древней Европе существовала еще со времен императора Августа, а на Русь она без году неделя заявилась именно с тем до чего только великим ее петровским культурным просвещением.

99
И тут-то она и слилась воедино со злющей азиатской хитростью.
Причем все те изначально безгранично искренне добрые и благие намерения явились одним тем еще и впрямь ведь урчащим в пустом желудке фактором, раздражающим, а вовсе не исцеляющим страдающую всевозможными застарелыми болячками плоть российского общества.
Вот он тому самый конкретный пример из «Войны и Мира» всемирно известного графа Льва Толстого.
«Главноуправляющий, считавший все затеи молодого графа почти безумством, невыгодой для себя, для него, для крестьян - сделал уступки. Продолжать дело освобождения представляя невозможным, он распорядился постройкой во всех имениях больших зданий школ, больниц и приютов; для приезда барина везде приготовил встречи, не пышно-торжественные, которые, он знал, не понравятся Пьеру, но именно такие религиозно-благодарственные, с образами и хлебом-солью, именно такие, которые, как он понимал барина, должны были подействовать на графа и обмануть его.
Южная весна, покойное, быстрое путешествие в венской коляске и уединение дороги радостно действовали на Пьера. Именья, в которых он не бывал еще, были - одно живописнее другого; народ везде представлялся благоденствующим и трогательно-благодарным за сделанные ему благодеяния.
Везде были встречи, которые, хотя и приводили в смущение Пьера, но в глубине души его вызывали радостное чувство. В одном месте мужики подносили ему хлеб-соль и образ Петра и Павла, и просили позволения в честь его ангела Петра и Павла, в знак любви и благодарности за сделанные им благодеяния, воздвигнуть на свой счет новый придел в церкви. В другом месте его встретили женщины с грудными детьми, благодаря его за избавление от тяжелых работ.

В третьем именьи его встречал священник с крестом, окруженный детьми, которых он по милостям графа обучал грамоте и религии. Во всех имениях Пьер видел своими глазами по одному плану воздвигавшиеся и воздвигнутые уже каменные здания больниц, школ, богаделен, которые должны были быть, в скором времени, открыты. Везде Пьер видел отчеты управляющих о барщинских работах, уменьшенных против прежнего, и слышал за то трогательные благодарения депутаций крестьян в синих кафтанах.
Пьер только не знал того, что там, где ему подносили хлеб-соль и строили придел Петра и Павла, было торговое село и ярмарка в Петров день, что придел уже строился давно богачами-мужиками села, теми, которые явились к нему, а что девять десятых мужиков этого села были в величайшем разорении.
Он не знал, что вследствие того, что перестали по его приказу посылать ребятниц-женщин с грудными детьми на барщину, эти самые ребятницы тем труднейшую работу несли на своей половине. Он не знал, что священник, встретивший его с крестом, отягощал мужиков своими поборами, и что собранные к нему ученики со слезами были отдаваемы ему, и за большие деньги были откупаемы родителями. Он не знал, что каменные, по плану, здания воздвигались своими рабочими и увеличили барщину крестьян, уменьшенную только на бумаге. Он не знал, что там, где управляющий указывал ему по книге на уменьшение по его воле оброка на одну треть, была наполовину прибавлена барщинная повинность. И потому Пьер был восхищен своим путешествием по именьям, и вполне возвратился к тому филантропическому настроению, в котором он выехал из Петербурга, и писал восторженные письма своему наставнику-брату, как он называл великого мастера.
"Как легко, как мало усилия нужно, чтобы сделать так много добра, думал Пьер, и как мало мы об этом заботимся!"
Он счастлив был выказываемой ему благодарностью, но стыдился, принимая ее. Эта благодарность напоминала ему, насколько он еще больше бы был в состоянии сделать для этих простых, добрых людей.
Главноуправляющий, весьма глупый и хитрый человек, совершенно понимая умного и наивного графа, и играя им, как игрушкой, увидав действие, произведенное на Пьера приготовленными приемами, решительнее обратился к нему с доводами о невозможности и, главное, ненужности освобождения крестьян, которые и без того были совершенно счастливы.
Пьер втайне своей души соглашался с управляющим в том, что трудно было представить себе людей, более счастливых, и что Бог знает, что ожидало их на воле; но Пьер, хотя и неохотно, настаивал на том, что он считал справедливым. Управляющий обещал употребить все силы для исполнения воли графа, ясно понимая, что граф никогда не будет в состоянии проверить его не только в том, употреблены ли все меры для продажи лесов и имений, для выкупа из Совета, но и никогда вероятно не спросит и не узнает о том, как построенные здания стоят пустыми и крестьяне продолжают давать работой и деньгами все то, что они дают у других, т. е. все, что они могут давать».

100
И все-таки Лев Николаевич Толстой в «Войне и мире» еще явно, пока не берет быка за рога, решительно и отважно, утверждая, что собственности ее вообще не должно быть столь действительно много в одних лишь чьих-либо чуждых всякому простому труду, частных руках.

Его душу на тот момент гнетет одно лишь сущее бесправие и донельзя так скотское состояние крепостных крестьян.
Ну а затем его литературный герой - богач Пьер Безухов и сам попадает в плен к французам, а потому и познает на своей собственной шкуре, чего это такое нужда и бескормица.
Ну а заодно и было ему тогда дано действительно понять весь великий разум русского народа, этак-то вплотную весьма непосредственно с ним вовсе уж не единожды соприкоснувшись.
И все тут конечно было бы необычайно прекрасно, если бы не бич всяческого прекраснодушия голая правда, а она зачастую большущая потаскуха и от нее вовсю разит кислым, словно бы от пустой винной бочки.
Может кто-либо сразу спросит, а почему?
Ну, так, на этот довольно казусный вопрос автор без запинки может разом ответить примерно ведь следующим образом.
Да уж попросту потому, что стоящая того правда должна быть одета во все неизменно ее сопровождающие жизненные обстоятельства и подана в легко удобоваримом виде.
Ну а иначе, она самым бесполезным балластом разом осядет в желудке и именно этак тому, и быть, коли тому, кто ее преподнес, верят буквально аксиоматично.
Именно подобным образом, оно и было с тем самым БЕССМЕРТНО ВЕЛИКИМ ПИСАТЕЛЕМ Львом Толстым.

101
Никаких весьма конкретных, а не тех замысловато вычурных решений самого щекотливого вопроса угнетения трудового крестьянства, знаменитый писатель Лев Толстой, нисколько вот никогда совершенно не предлагал.
Нет, он разве что кривил губы и морщил лоб, теша свой разум всяческими кривобокими мыслями о том, как бы - это ему весьма ведь получше, да поудобней будет осуществить «Евангелие» на русской земле.
А между тем надо было ему еще сколь, несомненно, учитывать все те именно внешние азиатские условия российского существования.
Да к тому же и все те беззастенчиво абстрактные постулаты исключительно надуманного им бытия, вовсе так не расширять до рамок всеобъемлющих и нисколько непогрешимых истин.

102
В условиях беспросветно коррумпированной российской жизни был весьма же потребен именно тот вездесущий и беспристрастный контроль, за всем тем, что где-либо на ее земле бесконечно так вовсе ведь неправо всегда творилось, да и сегодня точно также творится, а в том числе и в самом отдаленном таежном поселке.
А это и было некогда применено большевиками на суровой практике жизни, правда, для одних лишь исключительно узко политических целей, а совсем не для того, чтобы уследить за всем тем, чтобы народное имущество по частным закромам бесчестно не растаскивалось в самый явный ущерб буквально всеобщему людскому благосостоянию.
А между тем именно в этом и был бы основной смысл стоящих того вполне ведь благоразумных общественных реформ.
Ну а поскольку все, как всегда происходило исключительно донельзя неприглядно иначе…
Всем тем самым явным плачевным последствием тех лозунгов, которые то и дело бравировали буквально всеобщим несбыточным благоденствием, было одно лишь весьма значительно большее одичание серых масс простого народа.

103
Да и общечеловеческий разум вовсе-то не всеобщим энтузиазмом укрепляется, а именно сугубо индивидуальным развитием каждой отдельной личности, учитывая все ее особенности и свойственные именно ей черты и способности.
Всяческий же всеобщий путь насильственного развития обязательно еще непременно чреват смертью всего частного и действительно своего.
Ну а это в свою очередь полностью стирает в труху то главное, что весьма важно было развивать в человеке для, куда только значительно большего усовершенствования всей его морали…
Социальная справедливость и всеобщее равенство фикция и блажь перезрело благодушных умов.
Одно лишь твердо стоящее (в экономическом смысле) на ногах государство и может обеспечить своих немощных граждан всем им действительно жизненно необходимым.
Революция способна разве что сколь многое разом отнять, а дать чего-либо положительного, она уж никак нисколько не в силах - это попросту совсем не в ее компетенции…

Причем от всех тех бессмысленно, словно ком с горы предпринятых сверху преобразований не раз на Руси взрывался вконец перегревшийся общественный котел.
Сделать чего-либо полезное, можно разве что, раскрыв объятия закону и порядочности, как бы они внешне при этом неприглядно не выглядели.
Да и какие бы взгляды, они бы при этом донельзя же беспардонно не проповедовали…
Насильственная сплоченность в рядах людей, в одну лишь страшную средневековую тьму и ведет.
Причем всяческие политические дрязги на почве вряд ли, что исключительно различных убеждений, выведенные при этом в ранг более чем бесспорно заранее доказанного предательства общества, приводят лишь к тому, что народ вообще перестает верить, кому бы то ни было.
Вот как весьма доподлинно верно узрел сей аспект максимально правильного общественного обустройства гений дореволюционной общественной жизни Петр Аркадьевич Столыпин.
«Речь П. А. Столыпина, произнесенная в Государственной думе 16 ноября 1907 года в ответ на выступление члена Государственной думы В. Маклакова»
«Тут говорили о политической деятельности служащих, говорили о том, что нужна беспартийность, что нельзя вносить партийность в эту деятельность. Я скажу, что правительство, сильное правительство должно на местах иметь исполнителей испытанных, которые являются его руками, его ушами, его глазами. И никогда ни одно правительство не совершит ни одной работы, не только репрессивной, но и созидательной, если не будет иметь в своих руках совершенный аппарат исполнительной власти».

104
Именно этакий подход к делу Николай и вовсе не тот, что Второй, а великий Гоголь, до чего уж настоятельно всем нам собственно и предлагал.
Его «Ревизор», будучи действительно осуществлен на житейской практике, свою миссию еще, несомненно, с честью бы выполнил и оправдал!
Но его одинокий голос оказался гласом вопиющего в пустыне!
А между тем надо бы прямо заметить, что коли чего и предпринималось, то делалось - это явно и гласно, а вовсе не тайно, как того вполне вот однозначно требовали сами по себе все те уж азиатские российские условия.
Вот они его слова из его бессмертных «Мертвых душ»
«Бьет себя по лбу недогадливый проситель и бранит на чем свет стоит новый порядок вещей, преследование взяток и вежливые, облагороженные обращения чиновников. Прежде было знаешь, по крайней мере, что делать: принес правителю дел красную, да и дело в шляпе, а теперь по беленькой, да еще неделю провозишься, пока догадаешься; черт бы побрал бескорыстие и чиновное благородство! Проситель, конечно, прав, но зато теперь нет взяточников: все правители дел честнейшие и благороднейшие люди, секретари только да писаря мошенники».

И это же надо было весь тот былой мусор наскоро под пыльный ковер крайне благодушно и неприметно разом сметать!
А в это самое время сколь всевластно и создавать именно то, что и было насущно необходимо для благополучного жития всей империи.
Да только тогда все эти мощности и ресурсы, безусловно, использовались бы во имя исключительно абсолютно так иных политических нужд.

105
А между тем тайная полиция в России, потратив ровно треть своего рьяного рвения на выявление бесчинств местной администрации, смогла бы обеспечить в стране (в то самое ныне далекое царское время) безупречно безукоризненный порядок.
Ведь и право же без того явного и столь откровенно конкретного примера сверху российская чернь нисколько не смогла бы иметь подобных крайне еще и усугубленных невежеством привычек к воровству, пьянству, да и выставляемому напоказ - разврату и разгулу.
Причиной тому была алчная и развращенная сущим беззаконием власть, а вовсе не природные задатки русского человека.

И кстати, всякий призыв к бунту серой толпой во все времена буквально-то сразу воспринимался именно, как сущая благодать сколь внезапно даденной барской свободы от всякого закона и морали.
Ну а потому народ и принимался безо всякой устали, крушить все ведь разом и вся.
Причем легче всего было его натравить, именно на тех, в ком неизменно чувствовалась сколь явная доподлинная чужеродность…

106
Евреи, они сколь неизменно считались злодеями «христопродавцами», то есть как по своей вере, да так в том числе и в чисто социальном плане.
Ну а затем - это и было весьма умело использовано царским правительством ради защиты своих собственнических, шкурных интересов.
Оно разом убивало двух зайцев, и народ усмиряло и евреев прищучивало, и как уж при этом оно было до чего только злорадно, но совершенно уж при этом весьма благосердечно всецело самодовольно.

Естественно, что все - это вовсе не было исключительно так российским изобретением, а приплыло подобное «заморское диво» с попутным ветром из той-то самой просвещенной Европы, где подобная практика осуществлялась буквально-то повсеместно в течение всего же позднего средневековья.
Правда, там совершенно не было той несусветно лютой жестокости, евреев попросту изгоняли, убивали редко, но это ведь всенепременно объяснялось одной лишь строгой позицией церкви, а вовсе не вящей добротой простых прихожан.

107
В России метод изгнания евреев применялся куда менее широко, чем - это было в Европе и официальных сожжений на больших кострах Талмуда, как и евреев еретиков, насильно обращенных в христианство, тоже на ее земле никто ведь никогда не устраивал.
Ну а имевшие место погромы подавались миру под соусом ярых бесчинств простого народа, безмерно же ненавидящего все племя иудеев.
А все-таки наиболее главенствующая цель в том, как есть низменно благодушном «науськивании» черносотенцев на почти беззащитных евреев всегда уж заключалась в том-то самом царском соизволении повыпустить бы пар из котла народного гнева.
Ну а потому тогдашние погромы, по всей сути своей, более чем неизбежно являли собой казавшуюся более чем и впрямь «безболезненной противовоспалительную прививку» ото всех тех еще лишь разве что только возможных социальных потрясений.
Однако в своем конечном итоге, они-то, и оказались впрыскиванием смертельного яда в тело русского общества, так как евреи всею толпой ринулись в революцию, и именно это, по крайней мере, отчасти и предопределило судьбу всей империи.

Естественно, что хватало и других вполне ведь закономерных причин.
Уж таких, например, как всеобъемлющая и полнейшая сохранность всех феодальных черт старого мира в том неистово устремленном в светлые дали светском обществе, насквозь же пропитанном мыслями о сколь недалеком и славном грядущем, в котором попросту никак не останется ни господ, ни рабов.

108
Однако тот последующий век разве что лишь сколь последовательно сконденсировал в самом себе все те надо сказать до чего и впрямь весьма существенные недостатки всех прошлых времен.
А потому вовсе-то зря Виктор Гюго столь необузданно распинает всю ту и впрямь от века его окружающую, более чем бескрайне невзрачную действительность.
В самом недалеком грядущем, она уж точно окажется, куда так во всем неизбежно ведь исключительно хуже…
Виктор Гюго «Отверженные»
«Да, просвещение! Свет! Свет! Все исходит из света и к нему возвращается. Граждане! Девятнадцатый век велик, но двадцатый будет счастливым веком. Не будет ничего общего с прошлым. Не придется опасаться, как теперь, завоеваний, захватов, вторжений, соперничества вооруженных наций, перерыва в развитии цивилизации, зависящего от брака в королевской семье, от рождения наследника в династии тиранов; не будет раздела народов конгрессом, расчленения, вызванного крушением династии, борьбы двух религий, столкнувшихся лбами, будто два адских козла на мостике бесконечности. Не будет больше голода, угнетения, проституции от нужды, нищеты от безработицы, ни эшафота, ни кинжала, ни войн, ни случайного разбоя в чаще происшествий. Я мог бы сказать, пожалуй: не будет и самих происшествий. Настанет всеобщее счастье».

109
Просвещение, когда оно всецело бездушно и серо или еще того хуже беспредельно мечтательно отдалено ото всей окружающей нас действительности, безусловно, вот заменяет все элементарные чувства некоей всеобщей потребностью.
То есть чем-либо тем, что буквально враз отметает и оттесняет все мелкое и до чего и впрямь действительно малозаметное…

А потому человечество нынче и переживает этакий глубочайший кризис всей-то своей прежней (все еще тяжким грузом на ней весящей) истории.
А она между тем может еще внезапно закончиться, если конечно разумное, вечное доброе не возьмет-таки вверх, причем вовсе уж никак явно ненасильственным путем.
Могло ли то быть, хоть сколько-то значит иначе?
Нисколько!

110
Да оно и понятно!
Поскольку - это вовсе не жизнь в целом переменилась, а одно лишь новейшее техническое переоснащение, попросту сколь неизбежно дозволило, куда явно большее и весьма вот основательное проникновение вглубь буквально-то всяческого человеческого сознания.
И хуже всего досталось именно России, поскольку это как раз у ее народа, неизменно имелась полнейшая и вековая несовместимость между ее, витающей в розовых облаках интеллигенцией и извечно прозябающим в житейской суете забитым и униженным обывателем.
Та же Франция, к примеру, вовсе так не была подобного рода страной.
Раз уж никогда не бывало на ее земле полнейшего расхождения жизненных путей, и попросту взаимоисключающих всякую возможность встречи и взаимопонимания самых и впрямь-таки исключительно во всем различных слоев населения.
А в извечно же заснеженной России именно - это и создало ту самую «страшную щель, сквозь которую и, оказалось, возможно, затем втиснуть острие кинжала массового террора».
Причем - это вовсе не праздные и пустые слова совсем ведь ничего не сведущего в делах родины во всем уж безмерно далекого от нее эмигранта.
Вот оно то, что пишет об этом белый эмигрант Николай Головин в его книге Российская контрреволюция в 1917-1918 гг.
«Прочитывая цитированную уже несколько раз сводку, нельзя не обратить внимания на искреннее отчаяние членов Государственной Думы, когда им пришлось воочию столкнуться с этим взаимным непониманием.
Полученные в деревне книги, - говорится в одном из отчетов, - были написаны языком… каким угодно, только не тем, на котором говорит народ. И чем хотели добросовестнее здесь отнестись к своей задаче и выполнить ее при помощи серьезных первоклассных
сил, тем получалось хуже: вместо хлеба давали камень. Требовались
переводчики с этого непонятного языка на язык народный. «Нет слов, - пишет делегат из Псковской губернии, -передать о том смущении, стыде и боли, которые охватывают человека, убежденного в том, что так скудно, так мало даваемое - по существу представляет камень вместо хлеба, ибо оно непонятно, чуждо, темно по самому изложению, по самому языку своему для деревни».

Разумеется, что, то никак не является всеобщей бедой, что юридический или экономический, да и технический язык во всем этом мире нисколько не похож на тот самый обиходный и разговорный.
Да только навыки обыденного общения у самых различных групп населения нигде и никогда не были столь беспредельно различны, чтобы и впрямь была та самая глубочайшая пропасть абсолютного же взаимного недопонимания…
Нет, это было бедой одной лишь России, причем исключительно из-за того, что вместо того, чтобы довольно медленно и осторожно сшивать куски совершенно разорванной ткани некогда всецело единого общества именно на ее земле, и попробовали все до чего спешно перешить на тот самый, несомненно, новый ранее никем еще невиданный фасон.

111
Очень многое из всего того полезного, чему разве что еще должно было произойти, причем именно ведь вследствие перемен, так или иначе произошедших в этот-то наш новоявленный технический век…
Совершенно уж непременно произошло бы и само по себе безо всякого насильственного взнуздывания и агрессивного понукания.
А потому и не следовало сколь беспечно торопить все те исторически во всем заранее предначертанные и предопределенные события.
Ведь то весьма и впрямь существенное обновление всех мыслей и чувств, в связи со сколь внезапно приключившейся эпохой довольно-таки массового просвещения, да и полувынужденная элитарность интеллигенции - это общемировое и общеизвестное явление.
То уж непременно есть вполне ведь естественная часть буквально всеобщего пошагового развития всей нашей цивилизации, попросту переросшей пеленки всего своего довольно-то затянувшегося детства.

112
Однако, вовсе не везде в этом мире все те, кому действительно доступна культура, в том ее самом нисколько не примитивно-массовом плане подчас вот считают себя ею попросту еще изначально избранными, возвышенными духовно и на низшие существа, они всенепременно смотрят исключительно свысока.
Да еще уж при этом разом этак оно само собою выходит, что поскольку та довольно-таки мелкотравчатая цивилизованность, приучает серого обывателя к умилению пред всяческими мелкими страстишками…
Нет именно в связи с этим затем и получается, что народ делается черствым друг к другу, любит уткнуться носом в ящик вместо того чтобы судачить о жизни радостно общаясь промеж собой.

А между тем ранее - это было как-то уж нисколько не так, однако новые, славные веяния цивилизации, обратили в прах все те старинные давно вполне ведь устоявшиеся традиции вековой культуры.
Конечно, ранее в крепостном попросту никак не видели человеческое существо, а одно лишь движимое имущество, использовали, как грубую физическую силу, ну а теперь в век машин, в нем попросту явно пропала всякая прежняя нужда.
А из всего этого само собой следует, что уж оказался, он новым заправилам общества вроде как далее нисколько не нужен, как некая индивидуальность, отдельная от всякого производственного процесса личность.

113
В те самые старые, добрые времена, когда он был еще лишь весь душой и телом хозяйской собственностью, о нем вполне вот сообразно сему и заботились…
Однако гораздо же в меньшей степени, нежели чем о сохранности какого-либо иного, куда только явно более достойного того добра.
Скорее о нем думали, как о чем-либо не совсем одушевленном…
Причем именно в этом и была вся суть холопского житья, быть никем и ничем, душами холопов торговали в точности, как скотом, ну а вели себя с ними подчас и того несоизмеримо исключительно хуже.
Однако в новые времена вовсе так не стало, хоть сколько-то лучше, а разве что во всем изменились, самые насущные критерии использования простых людей.

И уж оказались, они в кабале, еще, куда исключительно безотрадно худшей, той навеки отныне прежней, а еще и безо всякой стародавней долгими веками весьма вот незыблемо устоявшейся определенности.
Именно поэтому бывшим крепостным и захотелось… всего-то навсего подыскать себе другого (лучшего) хозяина, а то без него им было как-то совсем уж никак нисколько неуютно.
А в результате…

114
Быт и закон стали отныне сплошь же революционными, а это тогда и значило, что быть им нынче беспредельно во всем бездушно простыми, словно тот еще простенький и безликий ярлычок, который надо бы всего-то лишь небрежно прилепить на далее уж нынче вовсе и ненужного человека…
Ну а тогда его можно будет ничтоже сумняшеся безо всякого промедления отправить в расход, поскольку он отныне попросту тут исключительно лишний, словно бы таракан у кого-либо значится дома…
Ну а благоверному большинству нынче будет и впрямь вот полезно более чем своевременно приобрести новые, всевластно увязывающее массы, воедино свойства.
Уж того-то самого инстинктивного братства на основе светлой (бьющей в глаза, словно прожектор) идеи…

А между тем люди из поколения в поколение безмерно обожают все то именно свое давным-давно ими полноценно обжитое и устоявшееся постоянство.
Того самого извечного уж именно своего мелочно-склочного быта и старых привычек и никогда им не навязать, ничего вообще ведь собственно нового.
И всякие мудреные нововведения простые люди от себя буквально-то сразу отринут, как только им перестанут их неистовой силой всецело бессердечно навязывать.
Им идеями себя нисколько не прокормить, им-то будет нужно нечто более-менее наглядно материальное, да и впрямь ведь еще, кстати, действительно съедобное…
Ну а поскольку предоставить нечто подобное новоявленный революционный строй, был уж попросту совершенно не в силах, он и начинает до чего только беспокойно искать крайних, неизбежно же виноватых во всем том нынешнем бескрайнем запустении и оскудении…
Ну а раз их легче всего будет найти именно посреди людей честных и не изворотливых именно, они первыми под топор тогда и попадут.
А это в свою очередь и сделает людей безынициативными, безгласными, сколь незатейливо и застенчиво выспрашивавшими самые последние начальственные распоряжения…
И мысли их при этом всегда же будут отныне крутиться разве что вокруг того как бы - это им еще окажется получше угодить волхвам всего того новоявленного язычества – высшему партийному начальству.
Ну а о деле, они будут думать в самую распоследнюю очередь.
Их думы впредь ведь станут вполне так сродни мыслям той же скотины, которая идет вовсе не туда, куда сама захочет, а туда, куда погонит ее пастух.

115
Разумеется, что посреди людей, некогда зачинавших и раздувавших пламя революционных идей, было немало личностей вполне вот искренних и порядочных до чего страстно желающих всему этому миру одного лишь, несомненно, разве что уж всецело хорошего.
Однако все эти планы носили чисто опереточный и сказочно-легендарный характер…
В них попросту вовсе не было самого главного, а именно более чем элементарной житейской логики, а без нее никак так далеко вовсе ведь не уедешь.
Так что и хорошие люди, пошедшие путем революции, могли разве что всеми уж силами беспамятно, но до чего рьяно помочь отъявленным негодяям сделаться, еще, куда только во всем значительно хуже и беспардонно безнравственнее…
И уж, слепо следуя инстинкту возрождения всего самого несветлого и темного, они буквально так разом укротили всяческую инициативу, неистово добиваясь доблестного труда и беззаветной веры в то призрачное счастье, которое еще непременно должно было достаться одним лишь нашим самым отдаленным потомкам.

116
Люди, властвующее над революционными толпами, более чем неизбежно построят некую новую жизнь из самых-то между тем зловещих обломков жизни прежней вовсе и близко никуда не исчезнувшей…
А она между тем неизменно упрямо возвращается к своему самому ведь между тем еще изначальному ее истоку…
Вот оно на сей счет самое наглядное свидетельство со стороны отколовшегося от идей марксизма Михаила Пришвина «Дневники 1918-1919 год».
«Виноваты все интеллигенты: Милюков, Керенский и прочие, за свою вину они и провалились в Октябре, после них утвердилась власть темного русского народа по правилам царского режима. Нового ничего не вышло».

И это именно так поскольку людям нечего нового вовсе и близко никогда не навяжешь, кроме как разве что в виде броских лозунгов, бездумно и упоенно прославляющих грядущее новообретенное счастье неких, несомненно, иных людей, коих кое-кто явно же порешил взращивать, словно дыни на грядках.
А между тем заботясь о всеобщем процветании надо думать лишь о сегодняшних людях, ну а о людях завтрашнего дня следует проявлять заботу в разве что том одном всеобъемлющем смысле самого ведь посильного сохранения всех природных богатств.
Ну а во всем остальном, они и сами (придет их время) сколь взвешеннее и конструктивнее о себе и впрямь-таки когда-нибудь всенепременно еще позаботятся.

117
Однако в те 20ых годы навеки нынче прошлого века людей до чего беспрестанно начали денно и нощно опутывать донельзя мрачной и слепой от рождения марксисткой идеологией.
Ну а сама жизнь при этом тогда была голодная и впрямь ведь непроглядно воинственно темная…
Советским гражданам исподволь так тогда внушались мысли о самых беспрестанных победах и всеобщих достижениях, а им между тем подчас было совсем не до радостей некоего нового светлого существования, бывшего в те времена реальным разве что лишь в приторно сладких грезах…
Ну а народу при тех новых идеологически подковывающих властителях разом пришлось стать волами, беспрестанно и надрывно тащившими на себе все тяготы значительно худшего, чем оно было когда-либо прежде воинственно будничного бытия, не только отныне донельзя скудного, но и по-скотски бессердечно запанибратски запланированного на целые долгие годы наперед.

118
Но может чего-либо явно пошло вовсе и близко не так, как оно было надо, а потому и сошло оно все с истинно нужных для всеобщего людского продвижения рельсов?
Однако простые люди к построению чего-либо нового нисколько, пока совершенно уж не готовы.
Им ведь безмерно претит сама мысль взять, да поменять те самые давно им привычные устои и обычаи всей своей простецкой раз и навсегда устоявшейся жизни.
Они ведь ничего иного даже и во сне представить себе совершенно так нисколько не смогут.
Раз все то издревле сложившиеся веками всегда явно соблазнительнее чего-либо нового весьма уж несоизмеримо более трудного для его полноценного восприятия глазами простого обывателя.
Ну а тем паче, если его никто и не пытался перевоспитывать при помощи вполне ведь доступного его уму искусства.

Причем одним из наиважнейших факторов, действительно способных посильно поспособствовать доподлинному перерождению былого общества во что-либо на деле того стоящее новое…
Нет уж на что-либо подобное, было способно одно лишь и только весьма ведь существенное поднятие всеобщего уровня культуры, путем, куда только более полноценного охвата населения всеобщей средней образованностью.
Однако без всяческой же в этом деле и близко вовсе-то неприемлемой идеологической направленности.
Раз она явно, куда поболее прибавляет народу моральной слабости, а совсем не тех истинно производительных сил.
Духовной мощи, а не идеологически обезжиренной немощи ему могло бы прибавить одно лишь посильное укрепление в народной среде величественных догм христианства.
А уж тем более, если бы оно было подкреплено весьма тщательным и последовательным преследованием духовной властью всех тех из своих нерадивых слуг Господних, кто, прикрывшись внешним благочестием, вершат всяческие непристойные дела.
Поскольку один блудливый поп с кадилом привлекает куда больше бесов, нежели чем десять его коллег праведников их до чего ведь беспрестанно разгоняют.

119
Ну а либеральной интеллигенции действительно вот надлежало неистово сражаться за всю свою благочестивую правоту, которую прекрасно можно было сочетать со всеми теми стародавними устоями, вовсе не размежевывая при этом все то старое, что у простого народа всегда более чем явственно отожествлялось с самой уж между тем обыденной житейской совестью…
И ведь именно бесконечным разжевыванием и рассусоливанием атеистических воззрений и впрямь вот беззастенчиво вколачивались гвозди в гроб всякой стародавней вовсе-то еще не изжившей себя морали.
То есть сеять разумное, вечное, доброе следовало весьма же основательно при этом, выпалывая сорняки, а не только давая же прорости чертополоху всеобщего воинственного себялюбия. Поскольку путем неистового охаивания всего того прежнего, что ранее было облагораживающе души святым для всех тех безнадежно невежественных и серых масс простого народа, можно было разве что вместе с верой во Всевышнего разом развенчать и веру в человека вообще.
И надо бы прямо заметить, что всякому народному просвещению всегда вот следовало бы как-нибудь уж еще обходиться без нигилистически воинственной упоенности, буквально вот вдоволь переполненной сладостным ароматом совершенно неосуществимых на житейской практике празднично пылающих энтузиазмом скороспелых надежд.
А между тем идти к иному более светлому грядущему всегдашне следовало безо всяческого осатанелого воодушевления, вздернутых к верху рук…
Нет, надо было медленно, но верно брести к лучшим дням именно вот путем явного же прибавления, а вовсе не убавления всех тех действительно доподлинных гражданских прав.
Однако до революции данное начинание нисколько никем тогда всерьез не рассматривалось, раз неизбежно бы - это еще подорвало все те давно устоявшееся средневековые обычаи правления той довольно-таки и поныне средневековой Россией.
Ну а этого никому в те дни и близко никак не желалось, причем, в том числе и душке Льву Толстому.
Существовавшее еще с самого начала времен полностью же глубоко вросшее в землю положение вещей очень вот многих тогда во всем, несомненно, устраивало.
Поскольку совсем не иначе, а являло оно собой кристально чистый облик донельзя нечистоплотной державы буквально-то утопающей в вековом море совершенно бескрайней коррупции.

120
Однако - то ровным счетом ничего не говорит о самом народе, поскольку довольно многое будет зависеть не от его исконных человеческих качеств, а от тех еще издревле сложившихся устоев, которые в свою очередь проистекают от великого множества исторических процессов, а не одного того, чего там, у Джона или Ивана в голове.
А потому и никак нельзя рассматривать народ, как некую серую массу вполне ведь достойную всего своего донельзя бедственного положения.
Слишком упрощенные формулировки того самого обобщенного типа так и талдычащие, что «всякий народ достоин своего правительства» никак не учитывают всю глубину веков исторического развития, а только лишь выпячивают все те прямолинейные истины, которым самое место в одной той двухмерной, плоской и чисто исключительно книжной действительности.
Наша же настоящая жизнь имеет не только самую, что ни на есть выпуклую трехмерную данность, но и еще один крайне важный фактор, а именно время бесконечно медленно текущее из прошлого в будущее.
Поскольку в России у довольно-таки многих людей совершенно уж не было почти никаких человеческих прав, да и были те обыватели сколь и впрямь весьма жестко ограниченны в плане более чем достойного понимания всех тех безмерно же сложных процессов общественного развития.
Они были способны к одному тому довольно-таки грубому физическому труду, и он их невероятно подчас угнетал.
И это именно та веками глубоко затаенная злоба на извечно нерадивую жизнь и толкала к бунту, поскольку любые перемены были несусветно благостны для холопа, которого явно так попросту не ставили совсем ни во что, ну а протестовать безнадежно запрещали вовсе.
В подобных условиях буквально всякий горлопан, вполне сносно и по-деловому умеющий нагнетать самые адские людские страсти и становится пророком и витязем высшей правды!
Сила ума посреди российского невежества и так ценилась весьма мало и целиком зависела от меры страстности и самоубежденности в речах, и никак она тогда нисколько вот собственно не заключалась в каких угодно логических построениях, как таковых.

121
Зло порою умеет до чего только беззаботно и весело качать права всеми-то своими безмерно патетически разнузданными эмоциями, буквально прущими из него наружу свирепым буйством диких инстинктов.
И уж на это покупается не одна та исключительно невежественная людская толпа, но и живущая сладко приторным духом книг интеллигенция, поскольку проникновенный пафос вполне однозначно увязывается в ее близоруких глазах с самым так всеобъемлющим здравым смыслом.
Наверное, кое-кому из их числа попросту и впрямь бездумно кажется, что именно этакого «восторженно здравомыслия» столь, по-видимому, и не хватает той вконец опостылевшей, да и безапелляционно по-канцелярски бездушной действительности.
А вот именно тогда, когда она вполне полноценно приживется, да и безупречно сроднится со всеми реалиями века и впрямь уж собственно станет возможен поворот истории в некое исключительно иное русло.
Ясное дело, что именно за счет всех тех пустопорожних магических слов и создаются величавые иллюзии о быстром и самом ведь вполне однозначно незамедлительном переустройстве всей той более чем неизменно и единообразно в самую дальнюю даль грядущих веков, плетущейся общественной жизни.

К тому же еще во все - это до чего и впрямь вот разом вплелись также и всевозможные азиатские хитрости, выпестованные европейскими государственными мужами, коим радостно захотелось в единый миг раз и навсегда повернуть оглобли к старым добрым временам.
Ну а во имя этого им и надо было вовремя заставить народ «перебеситься» и самому уж до чего поспешно на себя нацепить, то самое извечно прежнее свое ярмо.

122
И все ведь тогда всецело зависело лишь оттого, а кто это, окажется в некий самый так определенный момент значительно хитрее, да и проворнее на службе у сатанинских сил, всенепременно желающих взять, да перевернуть весь этот мир буквально вверх ногами.
Необходимостью поворота к стародавним допетровским временам в дореволюционной России и стало вот собственно обосновываться дело великой чести возведения на трон величественного тирана, что уж дело ясное разом затем обрядит страну в старые добрые лапти, заткнув рот тем проклятым и кое-кому явно во всем ведь ненавистным либералам.
А это и оказалось делом чести для весьма многочисленных сторонников именно подобного рода перемен во всей же той весьма разноликой российской общественной жизни.
Причем само то «великокняжеское установление» патриархально-патриотического строя совершенно не удалось разве что потому, что его сторонники не имели на троне достаточно сильную и харизматическую, личность, а без достойнейшего царя, они были буквально, как без рук.
Да только сама как она есть более чем безуспешная попытка установления именно подобного монархического строя явно ведь имела свое место и время еще уж собственно до того крайне ведь обескровливающего все и вся крушения великой империи.
Советский Союз - это лишь воссоединенные воедино цепями ее-то уж самые отдельные обломки…
Нужно было любой ценой восстановить единоначалие в том и впрямь разваливавшемся на самые отдельные куски старом патриархальном государстве, которое без хозяина всей русской земли жить ведь попросту совершенно так вовсе не сможет.

И, пожалуй, именно за этим в марте 1917 года и был до чего только поспешно разом отпущен на самые вольные хлеба целый сонм отпетых, закоренелых уголовников.
В связи с чем криминогенная обстановка в городе Петрограде более чем, несомненно, и накалилась буквально аж до предела.

123
Однако ту прежнюю империю, это нисколько так никак не спасло, а только еще поболее стала, она тогда трещать по всем своим швам.
А тут и товарищ Керенский и без того отчасти уже деморализованную внутренними настроениями армию не мытьем так катанием до самого полного развала разом довел, а можно и прямо сказать, что он ее тем, наскоро им введенным неправым двоеначалием совершенно вот доконал.
А нет дисциплинированной армии, через каких-то полгода не будет и прежней страны.
Вот как об этом пишет Деникин в его книге «Очерки русской смуты».
«Военные реформы начались с увольнения огромного числа командующих генералов - операция, получившая в военной среде трагишутливое название "избиения младенцев". Началось с разговора военного министра Гучкова и дежурного генерала Ставки Кондзеровского. По желанию Гучкова, Кондзеровский, на основании имевшегося материала, составил список старших начальников с краткими аттестационными отметками. Этот список, дополненный потом многими графами различными лицами, пользовавшимися доверием Гучкова, и послужил основанием для "избиения". В течение нескольких недель было уволено в резерв до полутораста старших начальников, в том числе 70 начальников пехотных и кавалерийских дивизий».

К этому надо бы присовокупить и мнение барона Врангеля, изложенное в его «Записках»
«Первые шага Александра Ивановича Гучкова в роли военного министра ознаменовались массовой сменой старших начальников - одним взмахом пера были вычеркнуты из списков армии 143 старших начальника, взамен которых назначены новые, не считаясь со старшинством.
Мера эта была глубоко ошибочна. Правда, среди уволенных было много людей недостойных и малоспособных, сплошь и рядом державшихся лишь оттого, что имели где-то руку, но, тем не менее, смена такого огромного количеств: начальников отдельных частей и высших войсковых соединений одновременно и замена их людьми чуждыми этим частям, да еще в столь ответственное время, не могли не отразиться на внутреннем порядке и боеспособности армии».

124
А между тем всякий врач, когда он лечит гнойник, (а в особенности если тот застарелый) очень же тщательно при этом выверяет буквально каждый свой надрез, дабы не вышло еще разве что исключительно хуже для его и без того обессиленного болезнью больного.
Но над здравым умом российских либералов неизменно верховодили книжные идеалы, а потому они и применяли в своей практике совершенно иные логические принципы.
А между тем то ведь ясно, как божий день, что сколь немилосердно вырезая гниль из тела пациента, будто бы - это гнилое яблоко, всенепременно выпустишь наружу немало здоровой крови.
Да еще и повредишь нервные окончания, ослабив этим весь организм, то, что в конечном итоге откроет врата для любой маломальской инфекции пришедшей извне.

Однако нисколько того вовсе вот никак не понимают те люди, что самым искренним образом творят добро во имя буквально-то всех и каждого.
Однако при этом исподволь же наперед, отравляя многие сердца тоской по всем тем безоблачным грядущим дням, что по некой загадочной причине, никак не соизволят совершенно незамедлительно и безупречно именно так сегодня уж разом и сбыться.
Да и при этом безо всякой стоящей к тому первопричины были затрагиваемы души наивных обывателей, что, как правило, тупо и безразлично исключительно равнодушны ко всем благим переменам во всем том бескрайнем для них, как море обществе в целом.
Кое-кто их сколь безостановочно расталкивал, да и принуждал распевать гимны светлым грядущим временам, которые между тем никогда не наступят без весьма ведь продолжительного промежутка, предшествующей им эры согласия, примирения и процветания.

125
Неистовая же борьба с самым отъявленным прошлым именно его и возрождает, крайне этак при этом, укрупняя все его зверские, самодурские и узурпаторские черты…
Все - это при этом находит свое воплощение в сколь омерзительно лютом лике всех тех, кто до чего бескомпромиссно и безудержно боролся за всеобщее грядущее порабощение масс при помощи всеобъемлющих догматов, новоявленного атеистического вероисповедания.
Причем все эти борцы за свободу народа над всем тем бывшим некогда всесильным общественным злом, еще лишь поболее уверенной рукой станут, затем искоренять все те буржуазные проявления безыдейной благорасположенности всех людей друг к другу.
И даже вдосталь насмотревшись на все последствия «демарша подлинной свободы» люди высоких лубочных идеалов с ними так ведь ни в жизнь до конца своих дней никогда уж собственно и не расстанутся…

Виктор Гюго «Девяносто третий год»
«У революции есть враг - старый мир, и она не знает милосердия в отношении его, точно так же как для хирурга гангрена - враг, и он не знает милосердия в отношении ее. Революция искореняет монархию в лице короля, аристократию в лице дворянина, деспотизм в лице солдата, суеверие в лице попа, варварство в лице судьи - словом, искореняет всю и всяческую тиранию в лице всех и всяческих тиранов. Операция страшная, но революция совершает ее твердой рукой. Ну, а если при том прихвачено немного и здорового мяса, спроси-ка на сей счет мнение нашего Бергава. Разве удаление злокачественной опухоли обходится без потери крови?
Разве не тушат пожара огнем? Кровь и огонь - необходимые и грозные предпосылки успеха. Хирург походит на мясника, целитель может иной раз показаться палачом. Революция свято выполняет свой роковой долг. Пусть она калечит, зато она спасает. А вы, вы просите у нее милосердия для вредоносных бацилл. Вы хотите, чтобы она щадила заразу? Она не склонит к вам слух.
Прошлое в ее руках. Она добьет его. Она делает глубокий надрез на теле цивилизации, чтобы открыть путь будущему здоровому человечеству. Вам больно?
Ничего не поделаешь. Сколько времени это продлится? Столько, сколько продлится операция. Зато вы останетесь в живых. Революция отсекает старый мир. И отсюда кровь, отсюда девяносто третий год»».

126
Вот-вот - это и есть та всему тому крайне уж опостылевшему прежнему неправедную смерть на кончике своего языка яростно несущая, безапелляционно отвратительная демагогия…
Причем до чего неизменно была она вполне вот полна самого вездесущего презрения ко всяческой обыденной житейской правде.
А между тем тело вековыми социальными пороками, больного общества от тела какого-либо отдельного больного, ничем уж таким существенным еще сроду никогда нисколько не отличалось.
И тому и другому были нужны покой и тишина, а вовсе не борьба за грядущее счастье и это именно то, что и было важно вовремя принимать в самое пристальное внимание.

Однако уж осенить данная мысль, могла лишь ту светлую голову, что была бы свободна ото всех полуосмысленно радостных литературных грез о мире, в котором (по чьим-либо субъективным воззрениям) вовсе нет этакого плотного смешения добра и зла в столь плотный комок, что его порой вообще невозможно отделить одно от другого.
Что же из всего этого тогда собственно следует?
Да только лишь то, что сам процесс усовершенствования всей общественной жизни, неизменно должен был быть именно созидателен, а не неистово разрушителен.
Ну а как-либо иначе, оно может быть разве что с явным и самым планомерным участием некоей сугубо внешней политической силы.
Если все ее намерения действительно окажутся, безукоризненно чисты ото всех тех исключительно зловредных эгоистических амбиций, из этого и вправду еще может выйти истинно бравый толк, да только зачастую - это вовсе ведь совершенно не так.
Ну а изнутри в единый миг преобразить и реформировать всю окружающую действительность можно лишь в розовых снах, всех тех, кто живет в своих светлых мечтах, порхая посреди всех тех ни для кого еще на деле вовсе ведь неведомых небес.
Причем поболее всего доподлинно светлого неизменно рушится именно под градом иногда до чего только всеобъемлюще исступленной ярости почти, что порою нечленораздельных, неистово негодующих слов.

127
И чем уж все – это еще непременно окончиться, в своем так сказать более чем и впрямь ведь конечном итоге?
В результате почти бескровного дворцового переворота во главе российского государства оказались чистоплюи, разом чурающиеся от одного лишь вида по их приказу пролитой крови, во имя сохранения за собой вполне так прочной и более чем в принципе устойчивой политической власти.
Зато уж плодотворно плодить пустопорожние словопрения, безвольно при этом, всячески поддакивая всякому тупому скотству - это вот члены Временного правительства, действительно умели делать, как никто на этом свете вообще же другой.

Интриги, сущие помои на ближнего, попугайское зазубривание чьих-либо чужих слов все - это и было более чем естественной частью сознания членов Временного правительства.
И было оно именно интеллигентским, ну а буржуазным его (чисто формально) сделали большевики, дабы впредь оказаться ему самой что ни на есть приемлемой для всего народа здравой альтернативой.
Вот он пример логики вовсе не Временного, а куда вернее беспутного правительства России - взятое автором из «Записок» генерала Врангеля.
«Правительство не может допустить пролития русской крови", - ответил мне Самарин, - "если бы по приказанию Правительства была бы пролита русская кровь, то вся моральная сила правительства была бы утеряна в глазах народа».

128
Но народ - это вовсе не одна только серая и безликая толпа, но и много чего еще и простой народ надо бы по мере сил ограждать от безумств толпы.
Ну а сделать это можно разве что и впрямь вот проливая чью-либо несчастную кровь, а не чернила, ибо иного выбора тут попросту нет и быть его, кстати, совершенно ведь вовсе нисколько не может.
Для восстановления должного былого порядка надобно было идти на буквально любые меры.
Ибо слепая сила разбуженных от векового сна масс, взяв в свои руки власть и вытерев об нее свои грязные ноги, тут же изнасилует, ограбит и убьет столько народу, сколько его не убьет никакая вражеская армия, находящаяся под командованием вполне так здравомыслящих командиров.
Армия в принципе может, да и должна бесцеремонно подчас наводить порядок во всех гражданских делах.
И делать - это ей полагается именно тогда, когда они сколь, безусловно, запутываются и все обычные рычаги воздействия на общество приходят в самую крайнюю и абсолютную непригодность.
Да только для некоторых восторженных личностей, как и понятно, будет, куда значительно же благороднее и чище сколь вальяжно, стоя у руля внезапно выпавшей из монарших рук государственной власти…
Более чем и впрямь благодушно исподволь разрушать именно ту структуру, что была и впрямь еще способна при случае к самым решительным, им нисколько неподконтрольным и вполне вот, кстати, полностью осмысленным действиям.

Как, то в принципе более чем определено видеться автору этих строк, главным устремлением в смещении высших военачальников было самое истое желание Керенского, как можно основательнее раздробить и ослабить действующую армию, дабы она при случае его не дай Бог, ненароком не свергла.

129
Даже и на грани разверзшейся пропасти совершенно так бессмысленные люди… …вполне уж искренне под чью-либо чужую дудку пляшущие марионетки все также по-прежнему занимались все теми же прежними бессовестными интригами.
Генерал Деникин в его «Очерках русской смуты» пишет об этом так.
«Генерал Алексеев, с неподдельной горечью, рассказывал печальную историю прегрешений, страданий и доблести былой армии, "слабой в технике, и сильной нравственным обликом и внутренней дисциплиной". Как она дошла до "светлых дней революции" и как потом в нее, "казавшуюся опасной для завоеваний революции, влили смертельный яд».

130
Керенский, только лишь ненадолго воспользовался революцией, да и она вдоволь (сколько ей самой - то было потребно) сколь запросто так корыстно использовала его трагикомическую способность, нести всяческую несуразную восторженную ахинею.
До чего искренне толкающий речи болтун на первых порах, был ей самым неотъемлемым образом собственно нужен, да и очень уж даже, безусловно, полезен.
Причем разве то, кому-либо вовсе ведь непонятно - большие «европейские друзья России» в житейских условиях российской ирреальности, сделали ставку именно на этакого слащавого, да и весьма так не в меру амбициозного говоруна.
Ну а потом, они его вовсе уж ненароком спасли – причем совсем не как своего наилучшего спецагента, а только из чисто сентиментальных соображений, как тот Шурик из фильма «Кавказская пленница» выразился… им птичку стало жалко и никак того нисколько не более…

Можно как угодно относиться к этой во всем ведь одиозной личности, однако по описанию современников нисколько не годился Керенский в суперагенты, да и суперагент на его номинальную должность был уж совершенно так вовсе нисколько не нужен.
Вот как описывает Керенского Генерал Краснов в его книге «На внутреннем фронте» (в этой книге евреи упоминаются, ну а антисемитизмом там и не пахнет).
«Лицо со следами тяжелых бессонных ночей. Бледное, нездоровое, с больною кожей и опухшими красными глазами. Бритые усы и бритая борода, как у актера. Голова слишком большая по туловищу. Френч, галифе, сапоги с гетрами - все это делало его похожим на штатского, вырядившегося на воскресную прогулку верхом. Смотрит проницательно, прямо в глаза, будто ищет ответа в глубине души, а не в словах; фразы - короткие, повелительные. Не сомневается в том, что сказано, то и исполнено.
Но чувствуется какой-то нервный надрыв, ненормальность. Несмотря на повелительность тона и умышленную резкость манер, несмотря на это "генерал", которое сыплется в конце каждого вопроса, - ничего величественного. Скорее - больное и жалкое. Как-то, на одном любительском спектакле, я слышал, как довольно талантливо молодой человек читал стихотворение Апухтина "Сумасшедший". Вот такая же повелительность была и в словах этого плотного, среднего роста человека, чуть рыжеватого, одетого в защитное, бегающего по гостиной между столиком с допитыми чашками кофе, угловатыми диванчиками и пуфами и вдруг останавливающегося против меня и дающего приказание или говорящего фразу, и казалось, что все это закончится безумным смехом, плачем, истерикой и дикими криками: "все васильки, красные, синие в поле!»…

131
Мнение Краснова продуманное и обоснованное, оно вполне может быть собственно принято, поскольку во время всякой смуты люди сплачиваются совсем не вокруг самого умного, а сколь непременно именно вокруг того, кто лучше всех сумеет сориентироваться в смутной обстановке пасмурного времени…
Ну, а с этим непременно лучше всего сумеют справиться только ведь дешевые политические клоуны, не имеющие абсолютно никакого внутреннего стержня, а потому и умеющие расшаркиваться буквально так перед каждым встречным и поперечным.
Ясное дело, что его как за ниточки станут тогда дергать все, кому то окажется, вовсе ведь значит не лень.

Ну а для того чтобы, как следует понадежнее закрепиться у самого горнила власти этакому ходячему пугалу огородному, всенепременно нужно было научиться все чужие ниточки разом обрезать, да и самому при этом сплести паутинку и все ее тенета у себя в руках весьма основательно и всевластно сосредоточить.
Чего никак уж нельзя было совершить, будучи всего-то лишь политиком однодневкой, мотыльком, прилетевшим на огонек власти, бессильной марионеткой в чьих-либо чужих сиволапых руках.

132
И кстати, вот еще, что французская революционная деятельность в отличие от российской затлела некогда именно так сама по себе.
Это лишь затем ее на целый век взвешенно и дипломатично оседлали весьма ведь предприимчивые господа англичане.
Тот, кто думает как-либо иначе, может уж вслед за Николаем Стариковым более чем безапелляционно обвинить владычицу морей Англию в том, что она, будучи на короткой ноге с Посейдоном утопила в своих пучинах весь тот доселе непобедимый испанский флот.

Другое дело, насколько быстро господа англичане действительно поняли всю сущую искрометность, беспрецедентно во всей мировой истории и впрямь уж сходу заложенную революционным духом под пороховые погреба их извечной материковой соперницы Франции.
Так что все революционные события 19-20 столетий имеют под собой весьма своеобразную политическую подоплеку.
Виктор Гюго в его великом труде «Отверженные» только лишь вскользь упоминает о главных «героях» всех тех последующих смут и мятежей в истории Европы.
«Время от времени появлялись люди „хорошо одетые, по виду буржуа“, „сеяли смуту“ и, держась „распорядителями“, пожимали руки самым главным, потом уходили. Они никогда не оставались больше десяти минут».

133
Конечно, зачем же им было светиться, они тихо в тени делали свое дело - отрабатывая свой хлеб на службе прославленной английской короны.
Вот еще одно свидетельство Виктора Гюго на данный счет, в его романе «Отверженные» есть до чего только явные намеки на некую вполне организованную и хорошо обученную военному делу силу, властвующую буквально над всем, и сколь откровенно задающую всему свой собственный мерный ход и темп.
«Говорили, что общество Друзей народа взяло на себя руководство восстанием в квартале Сент-Авуа.
У человека, убитого на улице Понсо, как установили, обыскав его, был план Парижа.
В действительности мятежом правила какая-то неведомая стремительная сила, носившаяся в воздухе. Восстание, мгновенно построив баррикады одною рукою, другою захватило почти все сторожевые посты гарнизона. Меньше чем в три часа, подобно вспыхнувшей пороховой дорожке, повстанцы отбили и заняли на правом берегу Арсенал, мэрию на Королевской площади, все Маре, оружейный завод Попенкур, Галиот, Шато-д'О, все улицы возле рынков; на левом берегу – казармы Ветеранов, Сент-Пелажи, площадь Мобер, пороховой погреб Двух мельниц, все заставы. К пяти часам вечера они уже были хозяевами Бастилии, Ленжери, квартала Белые мантии; их разведчики вошли в соприкосновение с площадью Победы и угрожали Французскому банку, казарме Пти-Пер, Почтамту. Треть Парижа была в руках повстанцев».

Конечно, без сугубо внутренних житейских причин вызвать из преисподней беса революции никак уж ни у кого вовсе вот совершенно не выйдет.
Однако вполне естественные первопричины для сущего недовольства можно еще очень даже умело раздуть, хитроумно распускаемыми слухами, дабы затем с самым прямым умыслом разом воспользоваться всей той в принципе довольно уж стихийно сложившейся ситуацией…
Этак-то крайне, деликатно, но при этом сколь обдуманно и издалека немыслимо смело возглавив спонтанное движение революционных масс, можно будет до чего только старательно и весомо обеспечить их знаниями, как и что им еще надобно будет затем весьма поспешно сотворить во имя, куда явно большего успеха всего их революционного дела.

134
Само собой, разумеется, что и в сугубо российском случае не только ведь некие иностранные козни, но и само по себе беснующееся время, попросту уж явно подорвало основы законности и легитимности Временного правительства, которому в принципе вообще было суждено оказаться созванным разве что лишь на весьма недолгий час…
То есть для одного же безмерно короткого временного продолжения войны, пока в России все еще была, хоть какая-то явная нужда.
И ясное дело, что данная власть вовсе не вся сплошь прогнила и донельзя пропахла изменой…

Сами иностранные устроители довольно-то малого российского переворота никогда бы не допустили до самых вершин власти однородно состоящую из предателей и негодяев толпу дешевых политиков-однодневок.
Слишком все - это было бы шито белыми нитками, а потому и раскрылось бы впрямь ведь в один момент.

135
От этакого правительства попросту сразу бы отвернулись все здоровые силы в российском обществе, а их было весьма вот немало, а в том числе и посреди до чего отныне просторных коридоров нынешней всенародной власти.
Но этак уж само собой оно тогда безвременно вышло, что под их вовсе «не монаршим престолом» тогда ведь попросту и близко совсем не оказалось никакой морально-этической основы, как - это было с той прежней царственной и величавой государственной властью.
Правда, позднее новоявленные столпы правления все-таки без всякой в том тени сомнения явно возникли, но на этот раз на совершенно иной, отныне исключительно идеологической основе.

А потому у здоровых сил в той необъятно широкой российской империи шанса на успех не было никакого и прежде всего оттого, что сама необъятных размеров империя вовсе не прогнила, но была сплошь покрыта всевозможными болезненными язвами долгими десятилетиями нисколько нерешаемых общественных проблем.
Причем даже, если они по временам и решались, то уж делалось это отнюдь не на самую добрую половину.
А подобные полумеры только лишь всецело растравливают болезненный аппетит и вызывают сонм совершенно несбыточных слепых надежд.

136
Ну а новая большевистская власть всем и каждому сколь многое разом наобещала, да еще и явно вот впрямь же в три короба, а главное дала она свободу сразу всем и одновременно с этим никому не дала твердых обещаний сохранности его жизни, чести, движимого и недвижимого имущества.
А между тем этакая свобода несет в себе одни лишь донельзя убийственно нездоровые стороны, а посему при полном недоверии к прежним институтам власти народу обязательно еще потребуется та самая твердая рука, которая и будет всем на свете праведно и разумно управлять, как то ей самой собственно вздумается.
Главное, оно чтобы вновь вот завелся (и вовсе неважно, откуда) твердый порядок, и выстрелов на улице более не было слышно.

Нет, поначалу новоявленная свобода может кому-то явно показаться истинным раем, но сколь быстро она всех же затем полностью разочаровывает всеми-то своими новоявленными большевистскими бытовыми трудностями…

137
Этак-то истово долго играть в сущую вольницу совершенно же вовсе нисколько нельзя, поскольку - это тоже до самой крайности всецело утомляет.
Ну а посему после того, как хорошо погуляли пора бы и честь собственно знать, да только как от людей понимания всего этого можно будет добиться, коли мямля стоит у руля?
Вот чего пишет об этом генерал Краснов в его книге «На внутреннем фронте».
«Психология тогдашнего крестьянина и казака была проста до грубости: "долой войну. Подавай нам мир и землю. Мир по телеграфу". А приказ настойчиво звал к войне и победе. Керенский, который лучше понимал настроение массы, сейчас же учуял эту фальшь, и его контрприказ, объявлявший Корнилова изменником и контрреволюционером, говоривший о тех завоеваниях революции, которые солдатом понимались, как своевольничание, ничегонеделание, пьянство и отсутствие какой бы то ни было власти, сразу завоевал симпатии солдатской массы».

138
Корнилову, ему ведь теперича попросту никак не хватало именно того, что совершенно вот сразу безоговорочно отнял у него расхристанный и дешевый паяц Керенский, а именно той вполне так благонадежной основы под его, неизменно стоящими на суровой почве обыденности - мужицкими сапогами.
Немало тогда до чего весело, и нахраписто натопали грязи всяческого рода безродные лапотники, весьма деятельно копошащиеся около руля извечно ведь нынче вихляющей в левую сторону советов и отселе абсолютно за все полноправно ответственных комитетов.
Им действительно довелось за самый короткий час вполне уж преуспеть ее ведь всю донельзя снизу доверху перепачкать, а также и испещрить ее всем-то своим досужим осатанело бравым невежеством.
Ну а потому ее и надо было спасать вовсе не решительным штурмом, а до чего только максимально медленно восстанавливая и накапливая все свои силы.
Если бы на месте Корнилова оказался некто другой он безо всяческих в том сомнений именно этак-то тогда бы и сделал.
Ну а Корнилов был человеком волевым, статным, однако же, пожалуй, чрезмерно залихватски самоуверенным.
Вполне возможно, что при другой расстановке сил, он действительно смог бы привести Россию в тихую гавань, да только нынче-то никак не было под его ногами твердой политической почвы.
А не было ее сразу по нескольким крайне важным причинам, и главная из них заключалась именно в том, что все, на что вообще способны рохли и мямли так - это разве что чего-либо развинчивать, разваливать, деморализовать и разрушать.
Причем совсем не иначе, а от всей своей никчемной души, они уж беспрестанно сокрушают именно то, что вовсе не ими было некогда создаваемо и воздвигаемо до чего долгими веками всего того тяжкого народного труда.
Однако чтобы затем еще явно вот вполне так успешно воспользоваться плодами развала, нужны были совсем другие качества, а у Керенского с его сотоварищами их попросту вовсе уж и в помине-то не было.

139
И надо бы твердо заметить, что и сам по себе товарищ Керенский был искренне лупающей глазищами марионеткой.
И его местонахождение на самой вершине власти, было заранее кем-либо предопределено, поскольку людям, прекрасно извне изучивших Россию, именно подобного типа и надо было «установить» на самый верх общественной пирамиды ради того, чтобы он пошатнул все на ее земле еще уж от века наличествующие основы власти…
Так что совсем зазря Николай Стариков в его книге «Кто убил Россию. Революция или спецоперация» делает из Александра Федоровича Керенского этакого таинственного спецагента, будь он таковым, то было бы разве что только лишь полбеды.
А между тем в условиях полуразложившегося идеалистического строя лучше всего действуют как раз-таки те самые более чем искренне витийствующие марионетки, и им-то, куда полегче все сразу поверят, нежели чем всяческим хитроумным завзятым негодяям.
Вот оно то, что автор вполне может предоставить в качестве более чем прямого доказательства своих слов.
Взято из книги Владимира Федюка «Керенский».
«Очевидец первых опытов Керенского-парламентария позже вспоминал: «Он всегда слишком нервничал. Не без основания его называли неврастеником. Он обладал громким и излишне резким голосом, в речах его всегда слышались высокие крикливые ноты. Он никогда не говорил спокойно, и это слушателей иногда раздражало. Вообще, слушать его было довольно тяжело. Таков он был и в своих первых думских выступлениях». Еще более резкую характеристику Керенского мы находим у другого осведомленного современника: «Неврастеник, адвокат по профессии, он горячо произносил свои речи, производил впечатление на женский пол и доставлял большое неудовольствие сидящим под кафедрой оратора стенографистам, обрызгивая их пенящейся у рта слюною. Многие считали его кретином».

А вот и еще оттуда же.
«Керенский не шел, как обычно ходят люди по улице, а почти бежал, и на согнутых в коленях ногах, что было необычно и некрасиво».

140
Революция довольно-таки быстро скатилась к самому дешевому, показному все и вся разом обезличивающему популизму и выдвигала она при этом совершенно так безапелляционные требования, к самым что ни на есть существенным переменам.
И требования эти призывали отменить и упразднить сразу ведь все то отныне навеки былое и полностью прошлое.
Удовлетворение сослепу и со страху всех этих безумных, злых и жестоких указов вчерашнего беспорточного быдла, покатило колесо российской истории по самой наклонной плоскости к каменным орудиям, которые сколь, несомненно, и впрямь могли бы вполне еще полноправно занять свое более чем законное место на том разве что грядущем гербе общемировой революции.
Ну, если бы конечно, до нее, и впрямь дошло бы все то бравое большевицкое дело.

Да и белое движение тоже без тени сомнения, вполне наглядно являло собой все то же племенное воинство, попросту и не ведающее, что народ всенепременно пойдет вслед за тем, кто поведет себя с ним, пожалуй, что несколько этак явно уж более достойно.
Однако никого такого тогда вовсе-то и близко никак не сыскалось, да и, в конце концов, попросту совсем не нашлось…
Ну а без этого из разного цвета грабителей простой народ всенепременно выберет именно того, кто ему, куда выразительнее наспех соврет про его завтрашнее совершенно неописуемое и небывалое счастье.
Белое движение вообще было, пожалуй, заранее обречено на неуспех по сколь многим вполне объективным причинам.
То есть как из-за напрасных ожиданий помощи отчаянно лживых союзников у одних, да так и из-за извечного неприятия подавления скверного зла у других, а еще и из-за самого бессовестного желания во всем уж как есть нагло разжиться за счет гражданской войны у беспардонных третьих.

141
Причем если бы высшие начальники Белой армии действительно являли собой подлинный образец нравственной чистоты, то тех отдельных мародеров сколь непременно отстреливали бы сами солдаты.
Вот чего пишет об этом страшном явлении генерал Врангель в его «Записках».
«К сожалению, как мне пришлось впоследствии убедиться, генерал Покровский не только не препятствовал, но отчасти сам поощрял дурные инстинкты своих подчиненных. Среди его частей выработался взгляд на настоящую борьбу не как на освободительную, а как на средство наживы».

И вовсе-то не один белый генерал (бывший капитан) Покровский «был из этаких вояк-гуляк», а было их тогда превеликое множество, вылезших снизу совершенно не разбиравшихся в средствах… они нагло пировали еще не выигранную ими победу и начисто прозевали свой вовсе ведь тогда и впрямь неминуемый грядущий разгром.

142
Однако сколь безукоризненно верно и то, что почти ту же долю ответственности за более чем беспрестанно в то время имевшийся дикий произвол, несли на себе и все те, кто по всему своему духу, были уж в корне абсолютно иными.
Да только до чего тихо, они при этом отмалчивались, еще при мирной жизни красивых книжек излишне страстно перечитавши.
А впрочем, надо бы сразу заметить, что было ведь среди их числа довольно-то немало собственно тех, кто вполне искренне верил в старую субординацию, а потому и соблюдали, они всю свою прежнюю учтивость вплоть и до самой низменной почтительности…
А потому, когда надо было действовать жестко и грубо, тут вот у них руки сами собой по швам разом и опускались.
Причем не только по отношению к тем, кто был выше по званию, но в точности так и по отношению к тем, кто был значительно ниже - урок февральской революции, пришелся в точности впрок.

ОТ нее с сущим придыханием ожидалось чего-либо невообразимо несбыточно нового.
Но это лишь исключительно ведь потому, что все благодушные либералы разом скоропостижно запамятовали, что буквально все на этом свете, хорошее прививается не насилием, а воспитанием - это разве что от чего-либо воинственно плохого ничем иным кроме, как его весьма яростным подавлением нисколько так никак ведь ни в жизнь совершенно не уберечься.

143
Однако у российских интеллигентов все ведь всенепременно оказалось с точностью до наоборот.
Все хорошее, они подчас были готовы насаждать суровой силой, а не поощрениями, основанными на самой элементарной, эгоистической заинтересованности.
Ну а куда более грозное, чем вся мощь их чистоплотных амбиций плохое, они до сих самых пор без тени сомнения явно так желают приостанавливать одними лишь добрейшими увещеваниями и сколь же пустозвонно бряцающими порицаниями.

Житейскую, вполне элементарную логику в их действиях бывает возможность узреть разве что только тогда, когда - это весьма благообразно касаемо разве что одного лишь чего-либо во всем исключительно личного, а вовсе нисколько вот не широко уж общественного.
Раз над довольно-таки многими светлыми российскими умами зачастую движут всяческие несбыточные идеалы, основанные именно на полнейшем ироническом отрицании всяческой житейской правоты буквально ведь везде, где она окажется, исключительно неудобна их возвышенно-чувственному восприятию.
И взяли они все - это себе на вооружение именно из тех добрейших книг великих русских писателей 19 столетия.
Ну а впрочем, и та изощренно добродетельная, европейская праздная мысль была тут тоже замешена и ведь нисколько уж вовсе совершенно не менее.

144
Правда можно, и этакое нисколько не подумавши разом же брякнуть.
Ну да было дело, русские классики всего-то, что захотели так это вслед за Петром Великим сделать Россию действительно полноценной европейской державой.
А книги, мол, люди прочли, ну а затем и положили их тихо обратно на полку, тут же и, позабыв про все те духовные и нравственные ценности, что в них были письменно, да и до чего безнадежно абстрактно пространно, в принципе довольно-таки верно изложены.

Однако ничего уж тут не попишешь, мысли, чувственно изображенные на холсте художниками, в нотном ряде, выведенные композиторами, на простой бумаге изложенные писателями не повисают в воздухе, а тем или иным образом во всем том дальнейшем планомерно всесильно влияют на широкое общественное сознание.

145
К примеру, тот же Вагнер: достигнув своей подлинной творческой зрелости, переродился этот метр классической музыки в этакого жутковатого мизантропа, и своими страстными и безапелляционными инсинуациями во всем и впрямь сколь он еще явно уж поспособствовал медленному, но верному становлению немецкого национализма.
Вот чего пишет о нем Марк Алданов в его историческом романе «Истоки».
«Вагнер был живым доказательством того, какую грозную опасность могут представлять собой для мира великие художники, ничему, кроме себя, не служащие. «Неисповедимы пути Божий», – привычной мыслью, привычным сочетанием слов отвечал себе Лист».

146
А между тем все эти довольно привычные формулировки вовсе ведь не спасли этот мир от мертвенно-бледного безумия, которое нашло себе дорогу к сердцам людей именно из-за, куда только большей доступности чьих-либо мыслей самому максимальному количеству более чем различных читателей.
Ведь ранее, они были вовсе-то никак незнакомы с эпистолярным искусством, кроме как разве что в простейшем (богатом чувствами, но оскуделом разумом) виде.
Например, каких-нибудь сладкоречивых баллад, или же легкой светской литературы, нисколько не затрагивающей никаких чрезвычайно сложных философских вопросов всего уж как есть весьма так разнообразного общественного бытия.

Но так оно было разве что в те еще старые добрые времена, ну а в свете новых и злых веяний именно люцеферово мировоззрение Вагнера и послужило «глиной истории», из которой время такое злое, незатейливо дышащее в лицо солдата ядовитыми газами, в конце концов, вылепило свеженького Адама и его Еву Браун.
Причем бесчеловечно антисемитское мировоззрение Гитлера явно ведь по всей на то видимости сформировалось именно в тех сплошь тифозных окопах Первой Мировой войны.

147
Ну а все - это некогда более чем бесновато началось именно так еще с тех исключительно безосновательно кичливых мнений композитора Вагнера.
Это ведь именно его окостенело презрительное отношение к евреям и породило весьма вот серьезное брожение в умах довольно-то многих его современников.
Но все-таки, чего на деле стоило бы мнение стареющего метра музыки, не будь той вящей ностальгии по сколь нынче далекому и величественному прошлому, которое буквально пронизывало всю немецкую литературу 19 столетия?
А именно этот возвышенный романтизм и создал в германском народе чувство до чего только глубокого неприятия всей той весьма плотно его окружающей всецело ныне урбанистической действительности.

148
Рыцарские подвиги времен крестовых походов, воспетые и преподнесенные в виде наилучшей доли для всякого мужчины, и дали почву для новоиспеченной идеологии, бряцающей тевтонским железом и давно уже окаменевшими костями великих предков.
Практической целью всех этих воззрений неизменно было то самое максимальное расширение жизненного пространства за счет всех тех ближайших довольно недружественных соседей.

И было это так поскольку у Германии к началу Первой Мировой войны, попросту совсем не осталось никаких африканских колоний, а из попытки создания колонии на Дальнем Востоке ничего путного вовсе уж и близко нисколько не вышло.
Буквально все и везде было тогда весьма «на совесть» надежно прихвачено до чего не на шутку расторопными французами и англичанами.
А тут еще русский царь, в который раз безо всякого спроса полез в абсолютно для него от века чужую югославскую вотчину, то есть именно туда, где немецкое влияние, пока еще было довольно во всем неизменно сильно.

149
Спасибо за то немощному старцу Горчакову, а в особенности тем, кто выдвинул его на этот крайне важный (в историческом смысле) пост.

Недальновидный дипломатический корпус буквально так всегда до одури бессердечно безо всякого труда разбазаривал все те великою кровью обмытые победы русского оружия, чем с большою любовью неизменно пользовались все заклятые враги российского государства, а также еще и те до чего лживые, и подчас исключительно мнимые его европейские «друзья-союзники».
Они-то и вправду неизменно боялись его растущей силы.
Ну а, тем более все эти страхи разве что резче усилились именно после того как им вполне окончательно стало понятно, что уж чего-чего, а выхода к южным морям Россию никак вот далее нисколько так не лишить.

150
Крымская война 19 века, поставила в этом вопросе совершенно неизгладимую в их памяти жирную точку.
Однако еще уж оставалось, никем не разыграна карта политического расчленения России на великое множество мелких сатрапий.
Чему неизменно во всем могли еще поспособствовать те самые беспрестанные, как и безнадежно утопические распри и прочие прения промеж чрезмерно благодушных и мягкотелых представителей российской интеллигенции.
Причем никто тут собственно не возводит напраслину на кристально чистых от всякой их настоящей вины поистине светлых духом людей.
Путаница во взглядах на всю окружающую действительность, ее омерзительное охаивание или наоборот безудержное восхваление, перемешивание, что одного, что другого в некое единое целое все - это в конечном итоге и становилось предметом обсуждения для серой толпы, до которой, в конце концов, все же лениво докатывались мелкие ошметки безудержно пламенных интеллигентских дискуссий.

151
И кстати сколь существенному разложению духовности до чего и впрямь уж еще во всем поспособствовали все эти, непременно томные взгляды, обращенные куда-либо вдаль в невообразимо светлое будущее.
Оное вполне естественно виделось светлым, однако безо всяческих же атрибутов старого крепостничества, как и всего того, что было, хоть как-либо вообще собственно связано с сильным российским государством, а не только уж во всем неизменно ассоциировалось с самим государем императором.
Его безвременная кончина в результате акта террора представлялась дореволюционным либералам, кончиной страшной несвободы и деспотизма, хотя между тем более чем, безусловно, подобный шаг явно так представлял из себя разве что лишь некогда еще грядущее окончание эпохи разума и законности.
А между тем подобный путь вперед вполне так мог еще стать одним тем явным отступлением назад в эпоху смутного времени, во всем ведь более чем наглядно предшествующую восхождению на трон дома Романовых.
Причем - это именно необъятная огромность всех тех светлых ожиданий и породила столь непроглядную тьму осатанелого большевизма.
Если бы ее тогда оказалось несколько поменьше, то и судьба российской империи в 20 столетии была бы, куда явно менее горше.
Конечно, возникшая после свержения законного монарха анархия вовсе не смогла бы скончаться своей собственной естественной смертью, уж в чем, в чем, а в этом бы ей кое-кто непременно еще явно помог.
Однако отнюдь не всякий новый правитель разом бы ввел великую державу в ранг сырьевой базы для всего же западного мира…
А как иначе можно охарактеризовать наш слава тебе Господи Иисусе бывший уже СССР?

152
Он вполне имел с западом самые во всем так непримиримо суровые разногласия?
Да что, правда, то, правда, идеологические помочи всегда сколь недвусмысленно тянули клячу мировой революции к совершенно бесстыдному для всего ее народа самому что ни на есть безрадостно «голозадому» противостоянию…
Да только разутым и в идеологические лапти обутым было одно лишь то весьма обездоленное население, а вовсе не государство - его предводители жили словно боги, ну а мелкий мусор эпохи ютился тогда по мелким клетушкам коммунальных квартир.
И это между тем были разве что те, кто не сидели по бездушно надуманным, и самым ведь безутешным (для родственников) вымышленным обвинениям.
Ах да после на редкость радостного окончания бесчеловечной сталинской эпохи людей всех разом из тюрем повыпустили, из коммуналок порасселили и началась та райская благодать, о которой сегодня можно лишь разве что горестно ностальгировать, да и втайне мечтать об ее самом своевременном грядущем возвращении…
Но дело тут было именно в том, что добыча нефти попросту никак не нуждается в этаком количестве работяг, как - это было с лесозаготовками.
И это как раз уж, поэтому и имело место весьма вот значительное государственное (для всего же народа) послабление.

153
Ну а если более-менее критично взглянуть на уровень жизни в нормальных и нисколько никак не обрадованных приходом развитого социализма странах, то ведь окажется налицо вся та вопиющая советская нищета и сущая безалаберность в решении самых что ни на есть элементарных, бытовых проблем.
Уж и впрямь получается оно именно так, что все те блаженные мечтатели конца 19 начала 20 века одно лишь горе своими мечтами всем нам сколь компетентно и благодушно накликали…

Нет, конечно, в те прежние времена никто вот возможности подобных «перемен к лучшему» никак нисколько ведь не предвидел.
Однако, неизменно имевшийся ореол неземного величия вокруг всем ликом своим благосердечно упитанной Западной Европы, именно этот сценарий потихонечку явно протискивал на мизансцену реальной жизни.
Поскольку оная, будучи сколь радостно преподнесена в качестве светлого ангела, повела себя в точности, словно вурдалак, высасывающий всю кровь из заранее им намеченной жертвы.
Правда, все - это исключительно же касаемо одного лишь крайне зловредного политического руководства западных стран, ну а все его простые граждане тут были абсолютно никак собственно ведь ни при чем!

154
И главное о чем тут вообще же ведется речь - западным политикам во имя самого последовательного ослабления позиций российской державы вовсе так никак не были нужны до чего и впрямь многочисленные агенты влияния.
Поскольку всякий, кто прославлял просвещенную Европу, неизменно не забывал при этом в голос нещадно поругать все свое давно ему опостылевшее и отнюдь неродное…
А, впрочем, дело тут было не только ведь в этом…
Но и в полнейшем истощении веры народа в то, что они действительно живут в сильном, всегдашне истово блюдущем свои кровные интересы, доподлинно хозяйственно мыслящем государстве.
В этом и так у народа долгие время были довольно-то большие и вполне справедливые сомнения…
Ну а во время томительных и тяжких лет Первой Мировой Войны эта самая вера окончательно полностью так развеялась в прах.
Если бы самодержавие было бы тогда в самом настоящем почете, браво понукаемый кем-то народ непременно бы выбрал себе крайне во всем правый и исключительно националистический путь всяческого своего дальнейшего существования.
Однако корыстолюбие, самодурство и своеволие крепостников более чем напрасно ждало своего коронного часа, дабы создать все предпосылки для весьма благополучного осуществления всех своих приторно сладких надежд.
Однако и их «песнопения» были народом всецело услышаны, да и взяты им на вооружение…
У правых сил в российском обществе были тогда свои цели, они попросту ведь захотели возродить славное допетровское прошлое, а потому и произошло в конечном итоге бездонное крушение державы в сущую бездну самой безудержной кровавой вакханалии.

155
Оно уж тогда было заранее предначертано свыше за тяжкие грехи всего человечества?
Ну а самый тяжкий его грех - это то самое весьма вот скверное празднословие, берущее свое начало от всеобщей сытости и урчащей в животе благодушной умиротворенности.
А вторым, пожалуй, вовсе, так нисколько не меньшим, а скорее значиткельно большим его грехом неизменно является всепоглощающее желание деспотически властвовать над умами или территориями, а еще гораздо вернее, что тем, что другим этак-то всецело значит едино.
Будто бы и впрямь, неся свет всей западной культуры или уж в нем сколь безнравственно зародившегося веромучения достопочтенного Карла Маркса.
Причем, именно в том и есть без тени сомнения, самая во всем уж как есть доподлинная и настоящая, житейская правда, что наиболее простым и незатейливым устремлением к установлению деспотии над другими народами неизменно обладали все те же германцы, англичане, те были пытливее, изворотливее, да и хитрей.
Австро-Венгрия тоже, несомненно, являла собою часть великих германских сил, коие, совсем не стремясь за далекие моря, имели силу и серьезный военный потенциал править другими, куда менее воинственными народами.
А тут сколь для них прискорбно и началась же политика их повсеместного воинственного вытеснения и вполне естественно, что – это было ими встречено крайне негодующе, буквально в штыки.

156
Хотя, как оно и понятно, первоначальный план по захвату Европы не был ни в чем вот основан на каких-либо человеконенавистнических теориях.
Для того уж еще надо было очень этак даже постараться, взвинтить и замучить немецкий народ совершенно вот невероятными ни в какие ворота вовсе никак не лезущими репарациями, а также до самых ранних седых волос перепугать ее буржуазию всеми ужасами российской революции…

И ведь понятно, что сама по себе необходимость, в подобного рода ярких, словно же вспышка магния (при фотографировании) аргументах для поднятия боевого духа немецкого народа, возникла лишь после того, как Германия явно уж осталась с разбитым носом и около вполне ему во всем соответствующего корыта.
По окончанию Первой Мировой войны – то и было ей, со сколь неброским шиком всецело навязано, причем исключительно в связи с той безмерно прожорливой алчностью мнимых одно лишь горе с собою несущих российских союзников по Антанте.
И вот именно тогда всерьез и понадобились все эти националистические бредни о высшей германской расе.
Но - это вовсе не было заранее до конца продуманным планом, весьма же яростно нацеленным разве что на то, чтобы раззадорить и разозлить германский народ, дабы затем злонамеренно натравить его на новую большевицкую Россию…
Надо ведь, хоть чего-нибудь, вполне достоверно оставить всем тем более чем естественным хищническим инстинктам… до чего культурных за их повседневной трапезой - западных европейцев.

157
И кстати одной из наиболее явных основ для нацистских бредовых теорий послужило отнюдь уж не звериное себялюбие, нашедшее себе приют в сердцах простого немецкого народа, а все же, куда ведь скорее именно то до чего только явное воспевание всех его героико-патетических качеств в романтической литературе 19 столетия.
Бесславный конец Первой мировой войны, безусловно, ознаменовал для Германии не один лишь физический голод, но также и глубочайшее унижение немцев, как культурной и просвещенной нации.
А между тем никак уж нельзя было посадить людей, привычных ко вполне определенному, степенному образу жизни на те самые совсем вот сырые, неочищенные бобы, они ведь затем на любого, на кого им пальцем ткнув укажут, непременно накинутся, буквально аки пес рыкающий.

Тем более, что навязанная извне демократия сразу же никаких ощутимых плодов вовсе не приносит, а тут еще и истинное ограбление (в начале 20ых) и без того на добрую половину вконец разоренной войной страны.
Как тут новому тоталитаризму было бы враз не объявиться, словно тому еще чертику из табакерки?

158
К тому же еще и жизнь во тьме после всех тех совершенно напрасно предпринятых героических усилий всецело травмирует и развращает не одни только массы простого народа, но и возвышенных интеллектуалов, что сколь во многом способны мощно сформировать широкое общественное сознание.
Что же касаемо простых обывателей, то они в своем абсолютном большинстве, вообще ведь никак нисколько не призадумываются над всеми теми общественными установками, которые они, тем или иным образом, без году неделя приобретают в виде новых жизненных приоритетов ото всех тех сегодняшних своих вождей.
Человек он вообще довольно так частенько легко ведь внушаем и все его моральный принципы, не составит никакого труда вывернуть фактически наизнанку, при помощи одной лишь самой наглядной всяческому пристальному взору агитации, а также еще книг и газет.

159
А между тем сущее преклонение пред всяческим успешно растиражированным словом не более чем идолопоклонство в его-то новом сегодняшнем и современном виде.
Люди заменили идолов деревянных на идолов политических или еще вот на тех, кто пишут общепризнанные гениальными - литературные труды.
Причем последние значительно хуже потому, как вдумчиво с ними знакомятся отнюдь не невежественные люди…
Вот как отзывается о подобного рода великих деятелях искусства Иван Ефремов в его книге «Лезвие Бритвы»
«Но есть и другой тип гениев, у которых односторонне развита какая-либо одна способность в ущерб другим. Вследствие особой концентрации усилий, фанатической одержимости эти люди в чем-то одном намного опережают среднего человека, но психика их неуравновешенна, очень часто параноидальна. Такие гении, с одной стороны, полезные члены общества, с другой – трудные в общежитии и нередко опасные».

И ведь действительно буквально всякое влияние доступное книге на почти уж каждое соприкоснувшееся с ним человеческое сознание значительно шире, глубже и необъятнее всех тех сладкоречивых устных проповедей далекого прошлого.
Однако самым наиглавнейшим вопросом, безусловно, является именно то, а в каком - это направлении, разом вот ведется до чего мощная обработка всей человеческой психики?
Реальный опыт доказывает, что всякий доподлинный духовный рост, достигнутый исключительно за счет чтения книг, потребует от их сколь внимательного читателя огромнейшего интеллектуального напряжения, а также еще и «кровавого пота» всей его души.
Что в корне отличается от пустого разглядывания красивых картинок мнимого бытия, пусть даже и впрямь ведь гениально нарисованных каким-либо действительно великим мастером.

160
Конечно же, человеку, глубоко сжившемуся с миром литературы станет, несомненно, куда вот полегче будет вникать во все суровые тяготы всего того окружающего его мира.
Однако – это случится, разве что если ему никак уж собственно не мешать, разглядывать созданное чьим-либо чужим воображением без треугольных и квадратных рамок заранее весьма веско сформированных взглядов на всю эту нашу ультрасовременную жизнь. 
А в ней между тем слишком много, пока подозрительно старого и всеобъемлюще простоватого.
А потому и вовсе не стоит бессмысленно благоволить открытию новых, исключительно чистых горизонтов всеобщего бытия…    
И это притом, что при помощи сладкоречивых речей о светлом грядущем дочиста вычистить из людей всяческую мораль, куда существенно легче, а к тому же еще и весьма так принципиально собственно проще. 
Надо только лишь дать им (и вовсе не безвозмездно) взамен той одной общепринятой на данный момент времени, совсем другую, подкрепив все это самой общей тенденцией, во всем том единовременно с ними существующем обществе.

161
Хотя, по правде говоря, воззвания подняться на борьбу с неким демоническим злом, при этом более чем наглядно и неприглядно приобретающим вполне конкретный, ужасающий облик, легче чем, где бы то ни было, приживаются именно в государстве, страдающем лишаями вековой, леденящей и обескровливающей души разобщенности. 
Германия, уж точно была именно таковой вовсе ведь никак неготовой к демократии, расщепленной и раздробленной веками державой.

Католический юго-запад и лютеранский северо-восток плюс к тому же огромное количество мелких княжеств долгое время враждовавших промеж собой из-за беспрестанного передела земельных территорий.

162
И все-таки нацистский режим вовсе так не был самой жестокой и бесчеловечной диктатурой в истории 20 века. 
Советская власть была намного беспардоннее и беспрецедентнее в ее самой уж заклятой лютости, как и весьма ведь во всем продуктивнее в столь хорошо ею отлаженной системе массового уничтожения своих собственных граждан, не принадлежавших при этом ни к какому национальному меньшинству.
У коммунистов был принципиально иной подход к самому главному в их глазах «созидательному и позитивному» процессу истребления живых людей, классовый, а затем и внутриклассовый (в смысле отсеивания чуждого элемента) и охватывал он гораздо больший контингент, чем у тех же прагматичных и бессердечных палачей нацистов.
Они их, кстати, всему и научили!
Без большевиков, нацисты никогда бы не устроили этакого рода еврейский геноцид или, по меньшей мере, он явно бы не носил тогда столь чудовищных вселенских масштабов.

163
Большевизм, был во многом хитроумнее нацизма, как в вопросе сокрытия совершенно вот не подлежащих разглашению фактов всех своих самых немыслимых злодеяний, да так и в том, а под каким именно соусом, они затем еще подавались всему тому свободному от всего его владычества миру.
А к тому же и творил он все свои черные дела на своей собственной территории, где он сам себе был и богом, да и вполне ведь беспристрастным, третейским судьей.
И это было именно так, поскольку сталинизм не только ведь создал систему взглядов на своих сограждан, попавших под столь гадкое и липкое определение нелюди (враги народа).
Нет, он еще и превратил бессменного вождя, если и не в Господа Бога, то уж именно в того вокруг кого положено было вертеться, бесконечно при этом урча от удовольствия услужить ему всему уж остальному миру живых существ.
И это не просто слова, вот оно им более чем наглядное подтверждение со стороны великого сына минувшего века Чингиза Айтматова. «И дольше века длиться день»
«Я твердый большевик. Понимаете. И очень горжусь этим. Бог для меня пустое место. То, что бога нет, всем  известно, каждому  советскому школьнику. Но я хочу сказать совсем о другом, понимаете, о том, что есть на свете бог! Минуточку, постойте, не улыбайтесь, дорогие мои. Ишь вы! Думаете, поймали меня на слове. Нет, нисколько! Понимаете. Я не имею в виду бога, выдуманного угнетателями трудовых масс до революции. Наш бог - это держатель власти, волей которого, как пишут в газетах, вершится эпоха на планете и мы идем от победы к победе, к мировому торжеству коммунизма; это наш гениальный вождь, держащий повод эпохи в руке, как, понимаете, держит  вожак каравана повод головного верблюда, это наш Иосиф Виссарионович! И мы следуем за ним, он ведет караван, и мы за ним - одной тропой. И никто, думающий иначе, чем мы, или имеющий в мыслях не наши идеи, не уйдет от  карающего чекистского меча, завещанного нам железным Дзержинским». 

Ну а гестапо при всей своей жестокости никогда не вызывало у простых граждан этакого суеверного ужаса, который вызывала у всякого и каждого сама мысль попасть на заметку к отважным и рачительным деятелям НКВД.  
Да и Гитлер, несомненно, представлял собой самый наглядный и более чем ненаглядный всяким немецким очам образ пророка высшей истины, и он же всегдашне бессменно являлся ее всемогущим апостолом, да только нисколько не был он при этом, всемогущим богом воплоти.

164
Разница - эта объяснялась еще и тем, что именно этак испокон века и повелось на Руси, что вовсе-то не было на ее земле Бога в социальной сфере жизни, акромя барина и буквально всех его обиходных и повседневных прихотей.
И если барин властно повелел великий мор устраивать, то да будет так, а потому и будут стоять на путях, хорошо охраняемые вагоны с зерном, весьма ведь благовидно объявленные «неприкосновенным стратегическим запасом».
Поскольку этак оно было собственно велено, а раз нам велели, стало быть, иначе ему и быть уж никак попросту нисколько вовсе ведь не положено.
Барские всевластные указания в принципе являлись самой обыденной, безупречно по-свойски отмеренной нормой всей этой нашей жизни.
Сергей Снегов в своих «Норильских Рассказах» этак повествует об этом общероссийском явлении. 
«"Ты срок тянешь, я - служу, - без злости разъяснил мне один вохровец - Распорядятся тебя застрелить - застрелю. Без приказа не злобствую". Думаю, если бы ему перед утренним разводом вдруг приказали стать ангелом, он не удивился бы, но неторопливо, покончив с сапогами, принялся бы с кряхтением натягивать на спину крылышки».

165
Добреть или звереть по приказу свойственно, в сущности, всем людям, попросту загодя извечно приученным именно вот к тому положению вещей, что они, словно пешки на шахматной доске всего-то лишь, что резво, а главное весьма расторопно исполняют чьи-либо чужие, полновластно безапелляционные приказы.
На Западе все - это более чем естественно выглядит только же, как довольно значительное влияние на безликие массы простого народа.
Однако при этом разве оно, хоть сколько-то в сущности разнится от того безмерно туповатого и пессимистического «этак-то оно значится и надо бы, раз то было нам нашим барином до чего строго ведь велено».

Ну а в обездоленной, а отчасти и покинутой ее исконным разумом России народ оказался явно уж чересчур одурманен напрасными надеждами, а потому и был он готов ради них убить кого угодно, пусть даже и самого близкого человека, а кого из чужих, так и подавно.
И вовсе не надо бы все до кучи валить именно на каких-либо тех явно чужих иродов все наихудшие злодеяния советского режима, осуществлялись именно посредством самого русского народа! 

166
Однако тот донельзя яростный и безлико суровый прагматизм большевиков - это ведь самое наглядное следствие европейского влияния в духе холодной целесообразности вместо обычной логики, включающей в себя, хоть какие-либо человеческие чувства, пусть даже и самого легкого омерзения.
Вот она их душа, до чего четко обрисованная в «Бесах» Достоевского.
«Исполнительная часть была потребностью этой мелкой, малорассудочной, вечно  жаждущей подчинения чужой воле натуры, - о, конечно не иначе как ради "общего" или "великого" дела. Но и это было все равно, ибо маленькие фанатики, подобные Эркелю, никак не могут понять служения идее, иначе как слив ее с самим лицом, по их понятию, выражающим эту идею. Чувствительный, ласковый и добрый Эркель быть может, был самым бесчувственным из убийц, собравшихся на Шатова, и без всякой личной ненависти, не смигнув глазом, присутствовал бы при его убиении».

Убийство без мотива и ненависти есть самый явный признак безвременной кончины ближнего своего, как вполне ведь истинного человеческого существа, и уж превращение оного в насекомое, которое давят безо всякой злобы попросту потому, что оно у нас в доме совершенно лишнее.

167
Голодомор, тоже ведь есть самое непосредственное следствие весьма последовательной и прагматичной политики советского государства, враз пожелавшего извести, как можно поболее всех его сильных духом и телом граждан, дабы прижать всю страну к своему всецело инородному коммунистическому ногтю.
Целые эшелоны с зерном, были самым, что ни на есть осознанным образом, преступно отгорожены от крестьян, у которых, этот их урожай был отобран в качестве платы за их ратный труд во благо их «доброго, да и до чего всегда неизменно во всем справедливого» государства.
А это самое «советское царство-государство» попросту явно посчитало, что буквально все его граждане по самый гроб жизни были ему во всем бесконечно обязаны, а именно этим-то «нынешним своим счастливым существованием».
Ну а оно само ничего и никому личного попросту ведь не было никогда же должно.

168
Сатрап СССР попросту обобрал земледельцев до нитки, как и до самой последней кадки с гнилой тушеной капустой, и теперича, они все за него были разом должны впрямь-таки с голодухи опухнуть, дабы далее он смог более вовсе не проявлять о них ровным счетом уж никакой грядущей заботы…
А все потому, что были, они его весьма плохими и нерадивыми гражданами, всегда ведь способными супротив него всей-то своей неукротимой силой разом восстать.

Так что раз то донельзя дремучее в своих собственнических инстинктах крестьянство было извечным очагом контрреволюции, то его всенепременно следовало физически извести под самый корень и никаких гвоздей.
И вот на путях все так и стояли вагоны с зерном, причем уж исключительно потому, что было его слишком много, а значит и вывезти его сразу, нисколько ведь не имелось абсолютно никакой ни малейшей возможности. 
И именно поэтому его и погрузили на платформы в мешках, выставив охрану, дабы голодные крестьяне его по своим домам разом так не растащили.
А, впрочем, то было лишь относительно временным явлением, в конце концов, все зерно все-таки вывезли и ничтоже сумняшеся продали тем самым проклятым капиталистам.

169
А в это самое время люди, в селах помирая без пищи, буквально-то ели друг друга – и это ли не заслуга тех, несомненно, прекрасных, а все ж таки несколько явно опередивших свое до чего и впрямь нелегкое время враз вот налившихся кровью идей?
Практическое воплощение благих чаяний и пожеланий всегда создает один лишь ад на этой всегдашне грешной стяжательством и властолюбием сырой земле.
Вот только лучше ей быть сырой от благодатных дождей, а вовсе не от человеческой крови не на поле же брани бессчетно и бесчестно истыми врагами своего народа пролитой…
А если массы народа были обречены их правителями на верную голодную смерть… 

Явно уж тогда получилось именно этак, что свобода, равенство и братство, в конце концов, без тени сомнения оказались: свободой питания трупами и людоедством, единым тождеством пред гриппом, от которого с голодухи 1918 году померли целые миллионы.
Ну а также братством нищеты в результате всеобщей разрухи, как и вполне однозначного следствия кровопролитной гражданской войны.
Причем эта саму душу народа измельчающая гражданская война* есть самая неотъемлемая часть буквально-то всякой революции, и разнится она только лишь в количестве человеческих жертв. 
В Англии их было десятки тысяч, во Франции многие сотни тысяч, ну а в России попросту же целые миллионы.
*Временное измельчание души народа происходит, прежде всего, оттого, что лучшие люди начинают яростно истреблять друг друга во имя старорежимной веры и новоявленных атеистических идеалов. 

170
Само собой, на лицо сколь явный прогресс, как и самая несомненная историческая последовательность, постепенно переходящая в ранг простого и вполне же естественного факта, где бы в Европе ни произошла революция, а всенепременно следом за тем разом вот начинается кровопролитная гражданская война.
И ведь выходит из нее совсем не то чем в свое время окончилась гражданская война в США - Севера с Югом, а нечто совершенно невообразимо ужасное.
При всех ее крайне во всем удручающих суровых реалиях, попросту самой же обыденной нормой неизменно становится, то самое нисколько невозможное при каких-либо других обстоятельствах совершенно ужасающее положение вещей.
А именно более чем однозначно начинается именно тот невообразимо несусветный бедлам, когда наиболее близкие люди зачастую прямые кровные родственники упоенно и радостно подвергают друг друга самой между тем безнаказанной и мучительной смерти.
И главное вовсе не из-за эгоистических, шкурных интересов отдельные лихие люди, взялись тогда за оружие, а целые миллионы разом поднялись на войну из-за неких более чем воображаемых грядущих благ, или из-за вполне справедливого в них полнейшего ведь абсолютного уж значит неверия.

171
Да только безо всех тех внешних сколь повседневно удручающих простой народ факторов и слишком так мечтательно настроенных революционеров, не одна из революций собственно и не могла бы вообще, хоть сколько-нибудь еще где-либо произойти.
Так, что Виктор Гюго нисколько не прав утверждая в его романе «Отверженные» те вовсе не расхожие, а куда вернее безапелляционно антиэволюционные истины.
«Каждая революция, будучи естественным свершением, заключает в самой себе свою законность, которую иногда бесчестят мнимые революционеры; но даже запятнанная ими, она держится стойко, и даже обагренная кровью, она выживает. Революция – не случайность, а необходимость. Революция – это возвращение от искусственного к естественному. Она происходит потому, что должна произойти».

Чем уж на все - это можно с самым беспрецедентно великим прискорбием разом ответить, кроме как разве что небольшим отрывком из романа Братьев Стругацких «Трудно быть богом».
«Ты еще не знаешь, подумал Румата. Ты еще тешишь себя мыслью, что обречен на поражение только ты сам. Ты еще не знаешь, как безнадежно само твое дело. Ты еще не знаешь, что враг не столько вне твоих солдат, сколько внутри них. Ты еще, может быть, свалишь Орден, и волна крестьянского бунта забросит тебя на Арканарский трон, ты сравняешь с землей дворянские замки, утопишь баронов в проливе, и восставший народ воздаст тебе все почести, как великому освободителю, и ты будешь добр и мудр - единственный добрый и мудрый человек в твоем королевстве. И по доброте ты станешь раздавать земли своим сподвижникам, а на что сподвижникам земли без крепостных? И завертится колесо в обратную сторону. И хорошо еще будет, если ты успеешь умереть своей смертью и не увидишь появления новых графов и баронов из твоих вчерашних верных бойцов».

172
Но ведь и этого мало - революция заодно еще и порождает, идущего след в след за ней Наполеона, всенепременно жаждущего обхватить в своих жарких объятиях всю же старушку Европу, а также по случаю еще и Азию в придачу…
И для этакой всеблагой цели никаких человеческих жертв со стороны его народа ему будет, попросту совершенно уж вовсе нисколько не жаль.

Да и вообще ЛЮБЫЕ НЕПОМЕРНЫЕ страдания народа, этакому режиму попросту станут, во всем исключительно вот безразличны.
То есть, вполне официально всей целью всего существования, отныне обязательно пребудет, ослепительно светлое добро, да только на деле - это окажется самой осатанелой ложью.
А, кроме того, и «первичный партийный материал», будет уж вскоре полностью выведен, как класс.
И восторжествует тогда в том самом царстве-государстве, направо и налево торгующем светлыми мечтами восторженный вещевизм, на редкость же на совесть, прилагаемый буквально ко всему, а в том числе и к миру высокой духовности.

173
Ну, а как иначе?
Ведь всем давным-давно было, несомненно, ясно, что «буржуазно гнилое», пасторальное существование, нужно было заменить, на что-либо явно иное - праведное и сколь так во всем безо всякой уж меры идейное…
Ну а для действительного осуществления великих принципов вселенского добра, только-то и нужно было еще пережить, любые безнадежно трудные времена, да и слепо переступить через самое ужасное смрадное зло лишь бы те самые лучшие дни, поскорей бы во всем своем блеске, разом настали.

Главное оно было в том, чтобы все самые суровые нищенские условия социального быта не заслоняли бы далеких маяков светлых будней, грядущего всеобщего равенства, да и нездешне иного истинно прославленного в грядущих веках робоче-крестьянского миропорядка.
Однако то еще от века существующее общество, нисколько не было полностью так заранее предрасположено именно ведь к тому, чтобы мирно и безропотно тянуть лямку всех тех безмерно ужасающих всякую праведную душу - лихих страданий…

174
Суровые лишения, которым буквально не было никакого конца и ни края, всячески подрывали авторитет новой власти…
И уж тогда все те повсеместно вмиг нарисовавшиеся злые невзгоды, разом так неизбежно приводили именно к тому, что народ довольно-то быстро, затем разуверился во всех тех словобильно даденных ему большевиками обещаниях.
Он в них вполне наглядно распознал ту самую ушную лапшу, из которой, как известно супа нисколько не сваришь.
И это ведь все тогда существовало совершенно помимо, неустанного и беспрестанного насилия над душами и плотью, всего того стародавнего дореволюционного общества.

Народ, как и понятно вскоре всею своей силою восстал супротив всех своих новоявленных, идейных, адски лютых поработителей…
Причем все те зачастую жесточайше убитые при подавлении сколь многочисленных крестьянских восстаний, ни в какое сравнение никак не идут с темпами ускоренного перемалывания крестьянского люда жерновами чудовищной коллективизации села.
Во имя светлых идеалов люди начали кушать друг друга, как в добрые, старые времена каменного века.

175
А между тем «калекотивизация села» вовсе ведь не была тем единственным побудительным фактором для совершенно нескончаемого людоедства в Советской России.
Во времена голодных военных лет или в тех самых разбросанных по всей стране лагерях ГУЛАГа, каннибализм нисколько не был этаким, в сущности, экстраординарным явлением.
По сколь многим селам в те дикие 20-30ые, ныне напрочь забытые года, валялись обглоданные кости съеденных, причем, иногда и впрямь-таки разделываемых еще заживо людей.
А те звери, что превратили своих сограждан в первобытных людоедов, над ними явно уж тогда сколь садистки посмеивались, жуя при этом все свои истинно королевские яства.
Ну а зажиточные крестьяне, поначалу до чего на редкость безрадостно, попытались съесть всю же свою живую скотину лишь бы не отдавать ее за просто так в чужие руки.

Автор, считает, что большевики им в отместку голодомор и устроили, чтобы раз и навсегда в дальнейшем отвадить у них этакую без стыда и совести постыдную привычку социалистическую собственность совсем почем зря безо всякой пользы переводить.

176
Причем существовало – это тогда буквально повсеместно, а не только на Украине, тундрякам им ведь тоже в те почти ныне былинные времена за съеденного оленя десятилетний срок более чем полновесной сургучной печатью разом и вовсе не свечою светил.
Вот чего сколь донельзя прискорбно обо всем этом пишет Андрей Платонов в его повести «Котлован».
«Остаточные, необобществленные лошади грустно спали в станках, привязанные к ним так надежно, чтобы они никогда не упали, потому что иные лошади уже стояли мертвыми; в ожидании колхоза безубыточные мужики содержали лошадей без пищи, чтоб обобществиться лишь одним своим телом, а животных не вести за собою в скорбь».

Все добро в тогдашнем СССР стало тогда исключительно большевистским, то есть ранее оно было чьим-либо еще, ну а теперь именем революции, оно сколь безраздельно стало принадлежать ее самым активным деятелям, как, впрочем, и все остальное, включая и женскую честь.
Вот он сколь мелкий пример генеральной линии по-волчьи же зубастой партии.
Андрей Платонов в своей повести «Котлован» пишет.
«- Ты, как говорится, лучше молчи! - сказал Козлов. - А то живо на заметку попадешь!..
Помнишь, как ты подговорил одного бедняка во время самого курса на коллективизацию петуха зарезать и съесть?
Помнишь? Мы знаем, кто коллективизацию хотел ослабить! Мы знаем, какой ты четкий»!

177
Большевики, являли собой весьма вот нахрапистую породу городских люмпенов, да только при этом были, они людьми вполне современными, а посему совсем же зазря Кир Булычев в своем довольно-то небезызвестном романе «Заповедник для Академиков» выставляет их в качестве сущих невежд и тупых болванов.
Их мысли вовсе не всегда беспрестанно крутились вокруг пламенных идей или же самого ведь мелкого их личного блага…
Такового и быть никак не могло, учитывая сами-то сроки их сколь кощунственного глумления над и без того еще от века многострадальной Россией.

Ясное дело, что всю ту свою несусветную канитель об освобождении от пут проклятого прошлого, они завели, исключительно затем… дабы впоследствии как-либо оправдать все свои личные притязания на всеобщее добро, а вовсе не для чего-либо большого и вполне так однозначно более светлого…

178
Однако разве стоило кому-либо самонадеянно и амбициозно сколь самоуверенно заявлять, что они лишь в этом собственно и разбирались.
Ну а во всем остальном были дурнями лишь вчера с сельской печки до чего неспешно уж слезшими.
Поскольку если таковыми подчас сколь нередко оказывались (при ближайшем своем рассмотрении) низовые структуры, то - это еще вовсе нисколько не значит, что и заправилы всех дел в тогдашнем СССР имели тот же принципиально низкий, да и узко демагогический интеллектуальный уровень.
Над их мышлением неизменно преобладала вездесущая серость и догматический партийный консерватизм, но людьми, они были умными и разве что лишь подчас нисколько так полноценно неразвитыми…
Однако именно те периферийные работники чаще всего на глаза интеллигенции и попадались, производя при этом до чего только плачевное и сколь весьма невзрачное впечатление в смысле анализа всего своего довольно-таки слаборазвитого интеллекта.
Ну а высокопоставленные партийные бонзы, были людьми исключительно умными, однако уж весьма явно недоразвитыми, а кроме того и были, они еще сколь весьма далеки от своего народа, которого со всех сторон, беспардонно обкрадывали их более мелкие наместники на всех тогда вдоволь ведь имевшихся постах партийной олигархии.

179
Ну а главные мировых дел заправители, ворочали народными средствами именно же в общегосударственных масштабах, отгребая лично под себя все экономические ресурсы великой державы.
Ну а когда старая идея правления попросту напрочь отбрасывается в связи с ее абсолютной дальнейшей ненадобностью, то вот тогда на ее прежнее место еще запросто может выдвинуться нечто новое заявляющее себя самым так всеобщим благом во имя Аллаха или Карла Маркса – то ведь никакого существенного значения далее не имеет.

Можно, конечно, сказать, что само по себе наличие светлой идеи, всенепременно, есть великое благо, ну а ее весьма неумелое применение - это всего-то лишь случайная неловкость всех тех, кто всем своим самым безудержным оптимизмом явно перестарался, излишне деятельно ее растолковывая всему своему народу.
И все-таки сколь старательно, при этом выводили партийные вожди весь свой народ из сущего беспамятства и всей-то прежней его темноты.

180
Да вот ведь, однако, все - это не более чем беспардонная чушь!
Человечность и цивилизация, вещи, нисколько невзаимосвязанные друг к другу некой сверхпрочной и неразрывной нитью.
Человечность, вполне так могла более чем беспрепятственно существовать и безо всякой цивилизованности с самых незапамятных времен и вовсе-то нет никакой существенной причины, почему бы - это цивилизация ни сумела бы более чем преспокойно обойтись безо всякого в принципе нисколько вот вовсе ненужного ей сострадания к ближнему.

Поскольку буквально всякое развитие культуры идет явно ведь вне всяких смелых и совершенно же безотрадно жестоких попыток по ее истинно беспроглядно насильственному прививанию.
На Соломоновых островах более никто не ест людей, однако весьма изысканные и культурные европейцы, действительно добившиеся столь благих перемен к самому уж невообразимо лучшему, жесточайшим образом истребили канаков, явно вот исключительно более, нежели чем те убили и съели своих врагов вполне вероятно, что и не за одну только тысячу лет.
Вот точно также - это было и с духовными ценностями индейской и индийской культуры.
Конкистадоры, ну а затем англичане вполне уж наглядно предстали в виде самых наихудших варваров, попросту начисто так лишенных всяческих сомнений и совести фанатиков святой веры, призванной огнем и мечом всесильно очистить весь этот мир от всякого присутствия в нем дьявольской скверны.

181
Слишком многое в этой жизни будет зависеть именно вот от действительно правильного истолкования обществом, всех тех благих идей, коими всегда был переполнен мир добрых книг, в которых надо бы прямо сказать авторы не столь редко безо всякого стеснения лгут, во имя одной лишь вящей радости читателя.

Ну а истинно большой почитатель художественной литературы, вполне вот способен не находя в окружающей его жизни ни малейшего сходства с книжным экстрактом еще лишь поболее с ним всецело сродниться, дабы попросту раз и навсегда отстраниться от всех неистово ужасающих его душу некнижных реалий всего этого вполне современного ему века.
Только-то и всего, что сколь изощреннее, нежели чем некогда ранее изыскивая наиболее верные ответы на все те давно наболевшие свои вопросы о сколь явном несоответствии нынешней повседневности всему тому уведенному им в прекрасных литературных грезах лучшему быту…
…опять-таки посреди все тех же мертвых листов, фабрично выделанных из некогда сколь безжалостно поваленных бензопилами деревьев.
А ведь любое дерево — это целая экосистема, где существует во вполне естественном симбиозе огромное количество живых существ.

182
И надо бы со всей бессердечностью, упрямо заметить, что не будь того весьма же пресыщено восторженного умиления пред всяческим изящно написанным словом и тогда красивых цветов на лесных полянах было бы явно так несравненно поболее всем их несметным и неисчислимым числом…
Да и замечательных видов природы, сколь многозначительно вытесненных урбанистическим веком, вполне возможно было б тогда и впрямь же немыслимо больше.
Поскольку нисколько так не были бы до чего многие леса и поля безотрадно до самого ведь неприличия загажены и отравлены всеми теми бесконечно во всем плодотворно и деятельно создаваемыми ядовитыми отходами всей же промышленной человеческой жизнедеятельности.
Очень уж многое было явно нынче принесено в более чем сознательную жертву «созерцательно поглощательному искусству» массового потребления.
Причем дело не только в тех больших власть имущих людях, но и во всей отнюдь не серой толпе умников, беспрестанно силою всего своего немалого интеллекта взаимодействующих со всем общественным механизмом, а
потому и более чем полноправно могущих вставить свое слово, которое, между прочим, еще, несомненно, будет затем повсеместно услышано.
А между тем кто-то вот без тени сомнения может про озерки, да ручейки у большого писателя то и дело глубокомысленно всею своею просветленной душою почитывать.
Да только при этом совершенно не замечать, что природу безмятежно ласково оккупируют всяческие людишки деньги задарма загребущие и ведь никого, они к ней отныне и на пушечный выстрел далее своего забора никогда уж нисколько так не подпустят.

183
Причем все эти крайне нелепые и скверно оптимистичные настроения, возобладали еще в том самом незапамятном 19 столетии…
И уж проистекали, они именно оттого исключительно полнейшего неприятия российской интеллигенцией всех тех крайне нелицеприятных сторон всей той необъятно широкой общественной жизни.
А именно поэтому люди, и без того плохо понимающие всю ту бескрыло их окружающую действительность совсем вот всем умом своим вконец окривели.
Может все - это всего-то лишь злое и зловещее карканье, а буквально во всем сколь незамысловато же виноваты именно те весьма и впрямь злодейски злосчастные Шариковы!?
Да нет, давайте-ка не будем забывать про то, что Булгаков, нисколько не подселял начальника очистки города от вредных животных в квартиру известнейшего профессора Преображенского, хотя вполне мог - это сделать, ничуть при этом, не погрешив супротив тогдашних самых обыденных житейских реалий.

И вообще главное – это именно первопричина, а вовсе не следствие, например, ограбление доктора наук Иванова на темной улице может быть следствием попустительства того самого нерадивого городского управления, которое попросту нисколько не чинит поломанные, а вовсе не обязательно, что кем-либо злонамеренно разбитые фонари на улице, на которой живет доктор наук Иванов.

184
Ему бы выступить супротив засилья тупых бюрократов ничего не желающих делать во имя вполне ведь общего же благосостояния…
Да только был он всегда всею душой и телом именно за то самое… большое светлое и лучистое добро, а также еще и за самое неизменное поругание чести и достоинства всякого большого общественного зла, но все - это так в виде исключительно донельзя абстрактном.
И всегда зло у него только лишь новое и сегодняшнее, причем неизменно оно разительно и эпохально значительно хуже того-то самого позавчерашнего…

То есть во всем неизменно окажутся виноваты именно те новые люди и времена - будь то, к примеру, мнимая пора тотального угнетения и несвободы при том уж вовсе вот на самом-то деле никак не последнем злосчастном императоре.
Ну, или еще, к примеру, постреволюционный синдром холопского раскрепощения и тьмы беспросветного хамства.
А может всему виной явно окажется тот-то самый последний постперестроечный период сущего безбрежного безденежья и исключительно «капиталовложительных» взаимоотношений.

185
То есть, во всем, как всегда окажутся виноваты одни лишь свежие веяния, так и бьющие тугой струей в мозг всем неловко и неумело власть предержащим…
Ну а изменить чего-либо беспрестанно устраивая те нисколько не санкционируемые властью демонстрации протеста, как-то никому и в голову тогда ведь вовсе не приходило.
Раз уж все явно предполагалось делать как раз таки руками народа, который между тем возмутительно, пока совершенно безмолвствует.
Но которого обязательно надо бы пробудить к активной и, безусловно, весьма вот продуктивной интеллектуальной деятельности.
Именно в этом российская интеллигенция всегда и видела свой совершенно абстрактный долг пред всем Его Величеством Н-А-Р-О-Д-О-М.

Массам, однако, ничего кроме хлеба и зрелищ попросту вот никак нисколько не нужно от всего остального у них одна лишь явная сплошная зевота.
Да и вообще их и впрямь-таки разве что можно ввести всяческими мудреными речами в одну лишь ту еще истую дрему…
А между тем их надо бы всецело до поры до времени сколь тщательно оберегать ото всех тех идей, которые они окажутся, никак неспособны - разумно и качественно в действительности вполне полноценно полностью воспринять.
И вот еще их мозг надо бы совсем же никак не засорять абстрактами идеологии, а посильно развивать общими знаниями, уничтожая невежество, а вовсе не все те пресловутые господствующие классы.
Однако для сколь многих интеллектуально развитых людей абстрактные догмы, куда поважнее всяческих доводов практически мыслящего рассудка.

186
Кое-кто неистово жаждет самых незамедлительных преобразований и попросту совсем вот не приемлет всякой степенной постепенности и сущей взвешенности любых действий, способных, как улучшить, да так и ухудшить всю ту его повседневно же окружающую жизнь.
А между тем суровая жажда общественной обличительной деятельности вполне может обрушить крепостную стену, за которой сидит себе, да и вовсе при этом не дремлет, будучи на страже с топором то сколь так древнее зло, которое всегдашне стесняют культурные и цивилизованные рамки всего того незыблемо вязкого от века же самодержавного бытия.
Причем все - это явно могло пойти неким совершенно иным путем, никак не отравляя сознание народа, вящим осознанием всего его извечного бесправия.
Поскольку сколь так значительно лучше, оно бы еще прижилось, кабы интеллигенция, действовала до чего же толково, разъясняя народу все его самые исконные человеческие права.
Для этого, правда надо было по-настоящему делово взять над ним шефство и еще с самого малолетства чему-либо его учить и воспитывать.
Ну а это совсем другое дело, нежели чем сколь исподволь его беспрестанно подначивать и подталкивать к совершенно бессмысленному вооруженному восстанию.
Да только в отличие от бравых и суровых лозунгов сие деяния подразумевали под собою весьма грязный и тяжелый труд, а вовсе не умиление от тех отсвечивающих на лицах простых людей явных отблесков самого самодовольного ими бравого понимания всего того что нынче, якобы именно ради них сколь милостиво значит и делается.
А все - это и впрямь ведь было подчас сколь наглядно приходяще вслед за всеми теми чьи-либо до чего не в меру ершистыми эпитетами.

187
Интеллигенции был вот попросту нужен всеочищающий пожар, а не вполне же благоразумное и постепенное обновление всего того, что затхло и покрылось плесенью тех навсегда ушедших в прошлое веков косности и замшелого мракобесья.
И это притом, что народу нужна была вовсе не некая сугубо абстрактная справедливость, а поистине нормальная еда и вполне уютный кров.
Однако все - это были для кое-кого совершенно неважные и исключительно меркантильные вещи, более чем, безусловно, принципиально далекие от сознания всех тех в ком безудержно кипела пена бравого энтузиазма, разрушения всего того донельзя вконец всем обрыдшего, былого угнетения масс.
А между тем самая повседневная о них забота (совсем не в личностном, а как раз таки в широком общественном плане), была всеми своими думами неизменно чужда всем тем, кто сколь безнадежно, возвышенно витал в облаках, безмерно пресыщенного благами светлой духовности до чего и впрямь исключительно утонченного абстрактного бытия.

И именно поэтому люди интеллектуально развитые, да только же слишком восторженные и простосердечно праздные столь зачастую ратуют за верную смерть какого-нибудь ядовитого монстра самого вовсе-то порою нисколько несуществующего отвратительного зла.

188
И надо бы заметить, что всем светлым ликом своим сияющее благо, общественного грядущего переустройства, всегда ведь между тем имеет некую к чему-либо самую несомненную довольно-таки многозначительную обязательную привязку…
Это самое до чего только яростно низвергающее извечную вековую нечисть Добро может быть, к примеру, большевистским или арийским, ну а подлинная человеческая доброта она, несомненно, всеобща, а потому и нетленна, как впрочем, и всякая довольно-таки здравая истина.
Да только вот уж беда, никак нельзя ее лютому злу всецело разом бескомпромиссно и весьма ведь существенно противопоставить!
Зато ему действительно можно и нужно до чего только наглядно противопоставить низвергающее в ад все истое невежество – настоящее, а вовсе ведь не половинчатое просвещение…
Именно оно и рассеет мрак в душах людских, а чего-либо иное его разве что еще весьма же значительнее усугубит и только лишь поболее сколь существеннее, затем усилит.
Однако оно должно быть нисколько не праздным и не прянично восторженным и в особенности не тем, что попросту давит и давит на психику какой-либо весьма воинственной идеологией.

189
Всякое настоящее, доподлинно взвешенное и разумное просвещение, прежде всего, учит именно думать, да и житейски логично соображать.
И уж никого и никогда оно вовсе не станет, подталкивать в бок, дабы люди с ним даже и ненароком соприкоснувшиеся незамедлительно пришли бы к каким-либо до самого так конца весьма ведь окончательным выводам.
А уж в особенности по отношению к кому бы то ни было никак незапятнанному ничьей совершено напрасной, людской кровью.
А, впрочем, и искусство, начисто лишенное всяческих прекраснодушно этических намерений, нисколько не станет предтечей суровых будней некогда еще лишь разве что только грядущего революционного кошмара.
Те на редкость безрадостные времена были действительно светлыми одними огнями до чего вот безжалостно сжигаемого дотла проклятущего прошлого…
Да что правда, то правда, мысль и чувства тяжким бременем выношенные и взращенные, а затем неистовым искрящимся талантом рожденные - это, и есть именно то, что, сколь, несомненно, послужит явной предтечей к тем, куда более светлым дням, пока еще крайне так далеких от нас благих времен истинно лучшего будущего.
Однако уж действительно их всецело приблизить ко всем ныне существующим реалиям жизни, смогут разве что, те, кто вовсе не будет праздно вымысливать мир праведных и благих идей и всех тех весьма насущных и первостепенных вопросов…
Есть вполне же предостаточно авторов, нисколько не ставящих острым углом задач, требующих самых срочных мер по пресечению чьих-либо грязных происков и безапелляционно общепризнанных зловредными чудовищно стяжательских амбиций…
В русской литературе раздуванием подобного рода очагов пожаров всепожирающей ненависти являлись Герцен «Кто виноват?» и Чернышевский «Что делать?».
Но до чего много было и тех авторов, что мирно сеяли именно ту всеобщую для всех нас - включая буквально-то каждого - сущую же доброту…

Ну а всегда жаждущее светлых свершений и крови злодеев ДОБРО, почерпнутое из книг, в которых неизменно вот острым пером прочерчивается самая суровая необходимость ярой борьбы с чисто абстрактной несправедливостью, обязательно еще поспособствует сколь и впрямь одноплановому созданию самых разнообразных жизненных приоритетов…
…которые между тем у всех нас более чем в принципе должны быть нисколько неодинаковыми и разве что лишь общее будущее, оно фактически всегда одно ведь на всех.

190
Да сколь безгранично светлое (на одной лишь бумаге) гениально идейное грядущее воплощение красивых мечтаний, всенепременно подымет народные толпы на борьбу с нечестью, которую и впрямь немилосердно следует всю разом, затем целиком истребить, да еще и безо всякого на то ее остатка…
Вот-вот даже и у великого Виктора Гюго в его романе «Отверженные» можно найти и этакие ужасные строчки.
«Так вот, монархия-это и есть внешний враг; угнетение – внешний враг; «священное право» – внешний враг. Деспотизм нарушает моральные границы, подобно тому как вторжение врага нарушает границы географические. Изгнать тирана или изгнать англичан в обоих случаях значит: освободить свою территорию. Наступает час, когда недостаточно возражать; за философией должно следовать действие; живая сила заканчивает то, что наметила идея. Скованный Прометей начинает, Аристогитон заканчивает. Энциклопедия просвещает души, 10 августа их воспламеняет. После Эсхила – Фразибул; после Дидро – Дантон. Народ стремится найти руководителя. В массе он сбрасывает с себя апатию. Толпу легко сплотить в повиновении. Людей нужно расшевеливать, расталкивать, не давать покоя ради самого блага их освобождения, нужно колоть им глаза правдой, бросать в них грозный свет полными пригоршнями. Нужно, чтобы они сами были ослеплены идеей собственного спасения; этот ослепительный свет пробуждает их. Отсюда необходимость набатов и битв. Нужно подняться великим воинам, озарить народы дерзновением и встряхнуть несчастное человечество, над которым нависает мрак священного права, цезаристской славы, грубой силы, фанатизма, безответственной власти и самодержавных величеств; встряхнуть это скопище, тупо созерцающее темное торжество ночи во всем его великолепии. Долой тирана»!

191
На это можно ответить разве что словами самого же Гюго из его романа «Девяносто третий год» там он фактически ведь дает совершенно исчерпывающее представление о том, чего - это именно представляют собой те две более чем неразрывные части всего общественного организма.
«Признаемся, что эти два человека - маркиз и священник - были в каком-то отношении как бы одним существом. Бронзовая маска гражданской войны двулика - одной своей стороной она обращена к прошлому, другой - к будущему, но оба лика ее в равной степени трагичны. Лантенак был первым, а Симурдэн - вторым ликом; но горькая усмешка Лантенака была скрыта ночной мглой, а на роковом челе Симурдэна лежал отблеск встающей зари».

192
Однако заря эта с налитой кровью глазами очень так собою напоминает жесточайшего в мире рабовладельца, на этот раз не только заставляющего своего раба усердно и безропотно трудиться, но и из дум (дела до сих пор чисто внутреннего), он-то людям своим дозволит иметь разве что те, каковые ему окажутся явно по нраву.

Причем наиглавнейшей побудительной причиной для самой же возможности, возникновения новоявленного идеологического деспотизма, является именно то, что слишком вот много в каждом из нас исключительно слепых амбиций, непререкаемых постулатов, священных догм, внушенных в узком семейном кругу яростных предрассудков…
Великий талант, он сколь смело дозволяет весьма явственно поделиться ими буквально со всеми, кого только коснется лучик яркого солнца, чьего-либо более чем доподлинного духовного величия.

193
Автор всякого художественного произведения вовсе ведь не мыслит одним ярчайшим праздничным светом и добром, нет, он пропускает сквозь себя весь окружающий мир, вполне доступный его духовному зрению и мировоззрению, ну а затем широким потоком, выносит его куда-либо далеко наружу.
Его образы вовсе не всегда могут быть столь исключительно чистыми и нарядными, раз в них порою незримо присутствует слишком вот много пыли несбывшихся надежд, глубоких ран разочарований, странствий по миру чужих фантазий, весьма ведь ярко переплетающихся со своею собственной…

194
И уж тем более приторная, искусственная слегка ведь приукрашенная блестками вымысла житейская правда, вовсе не есть светоч во тьме египетской!
Ну а в истинных, полных не сладкой, а скорее наоборот горьковатой правды книгах ничего уж иного вовсе не остается, кроме того весьма ведь надо сказать искусного создания довольно-таки условных, размытых границ, где кончается светлое добро, а начинается темное зло…
Поневоле оно в них до чего бесподобно перемешивается в тугой и зачастую самый неразрывный узел.
Но в любом случае использование литературы, как весьма явственного мерила бытия в самой вот практической области обыденной жизни абсолютно же неправомочно, ибо это ведет к одним лишь напрасным страданиям, а вовсе не к свету и счастью.

Ведь именно оттуда и берет свое начало взвешенная на весах холодного ума целесообразность, возведенная в принцип, всецело оправдывающий ничем нисколько между тем никак не оправдываемое насилие, которому попросту нет места вне рамок жестокой конкуренции живых существ.
Человек существо высшее, а потому и не может он пользоваться тем, что вырабатывалось и тщательно социально выкристаллизовывалось за долгие миллионолетия, в мире кровожадной плотоядной плоти и травоядной скотской покорности…

Большой писатель Сергей Довлатов этак-то вкрадчиво говорит нам об этом.
Довлатов «Филиал»
«По-моему, — говорю, — литературе нельзя доверять свою жизнь. Поскольку добро и зло в литературе неразделимы. Так же, как и в природе.

195
Вот в том все и дело, что у литературы действительно довольно много общего с живой природой, поскольку там всесильно царствует закон слепой и безжалостной целесообразности, и попросту совсем не остается места гуманности, точно также, как и для вполне разумного снисхождения по отношению к раз и навсегда, отныне навеки поверженному злу.

В природе подчас, несомненно, действуют законы, вовсе не имеющие ровным счетом ничего общего с общечеловеческими наработками светлой духовности.
Причем культура, его создавшая возникла именно за счет единения душ, что сколь неразрывно было связано именно со всеми наработками искусства и человечности, а не одним уж тем весьма этак отдельным его проявлением, коим неизменно же является всякая художественная литература.
Живая жизнь всегда сколь неторопливо и деятельно развивается, что исключительно же во всем неразрывно взаимосвязано с самым превеликим множеством весьма вот всецело разнообразных и разноликих параметров.
Да только нисколько незачем их суживать до нескольких жалких годов, не имея в запасе бесчисленного количества лет и зим для самого беспрестанного делания проб и ошибок.
Говоря обо всем том попросту и совершенно же незатейливо, природа мудра, но беспощадна и это ее исконное право, но вовсе не человека со всей его ограниченностью, косностью мышления, как и явной вздорностью и доселе сколь уж нелегкого его характера.
А потому и тот самый великий мир литературы, кем-либо превращенный в некий сколь остро отточенный скальпель, исключительно агностического восприятия всей вселенной, есть не более чем злобная насмешка над вполне разумным восприятием всех нас от века окружающих реалий.
И без сомнения вся уж действительность подчас может быть до чего только и впрямь во всем так немыслимо злосчастно суровой.
Однако - это еще никак не повод, для того чтобы буквально вот всегда сколь непременно отыскивать самых конкретных виновных, как и более чем беспричинно задаваться вопросом, чего - это именно прямо сейчас не сходя с этого места и надо бы более чем незамедлительно сразу же предпринять.

196
Литература действительно способна оказаться самым наглядным прикладным орудием для весьма вот вдумчивого анализа всей той насущной реальности.
Но только лишь в самых общих ее чертах, а не в некоем самом же конкретном ее ключе, раз никак не может, она являться чем-либо исключительно большим, нежели чем мерилом, инструментом, однако никак так нисколько не эталоном на все времена, пусть и сгоряча, но более чем безукоризненно всецело доказанных житейских истин.

Возведение ее в эти вовсе ей нисколько неприличествующие рамки, приводит к одному лишь сгущению туч фанатизма, а не к нисшествию в этот мир света высшей любви и счастья буквально для всех и каждого на этом сколь же неизбежно грешном свете.
Именно этак, и никак не может оно еще оказаться, хоть сколько-то значит иначе!
Поскольку праздно интеллигентный человек вполне же способен поучаствовать в сотворении великого зла, руководствуясь при этом до чего яростными принципами добра, сознательно или бессознательно, встав на его сторону под флагом всеобъемлющего счастья сразу для всех, а оно таковым оказаться, уж попросту никак совершенно не может.

197
Как правило, всякий, кто громче всех о нем кричит, более всего на свете желает заняться одной лишь самого низкопробного рода политикой, а вовсе не решением чьих-либо всегда так более чем насущных проблем.
Однако для того чтобы со всей большой серьезностью вникнуть в саму суть дела, ему еще явно понадобиться всецело проникнуться духом идеи.
Ну а затем и сможет он сколь искренне смело заговорить, как раз таки от имени ее всею той абстрактной бледностью победоносно сияющего лика.
А, кроме того, светлое добро, безусловно, может быть понято и весьма и весьма же поверхностно, да и донельзя во всем схоластично.
А потому и способно оно более чем неизбежно разом оказаться до чего бестрепетно ласково, притянуто за уши к чьим-либо личным сколь нескромным и бесчеловечным потребностям.

А потому из всего вышеизложенного сам собой напрашивается более чем бесхитростный вывод о том, что книги и настоящие ни к чему не притиснутые духовные ценности на наш сегодняшний день прекрасно ведь могут в принципе обойтись друг без друга в некоей одной отдельно взятой человеческой душе.
Более того, иногда литература, несомненно, еще оказывается способна расширить сознание подлого негодяя, придав всем его мерзостям, куда более изощренный и весьма уж при этом донельзя продуманный вид.

198
Из каждых 100 тысяч образованных людей обязательно еще можно бы черным по белому кровавыми строчками выделить пару сотен таких выродков, что некогда вполне уж осознано, послужили причиной смерти одного, а может и куда поболее - нескольких случайных жертв их самого криминального рода изощренно сатанинских планов.
Это в принципе может быть, в том числе и чистой случайностью, захотел разобраться с кем-либо одним, однако на деле никак не обошлось без совершенно излишних и напрасных жертв, да только из-за подобных пустяков мало, кто затем слезы всерьез сколь отчаянно проливает.
Причем речь тут идет о таких вещах, с которыми практически никто и нигде, кроме разве что на «Негритянском острове» (по Агате Кристи), ну никак вот нисколько не разберется.

199
Ну а если безо всякой лупы несколько пристальнее взглянуть на людей, из числа тех, кто вполне ведь осознанно (но далеко не всегда злонамеренно) или тем паче совсем не со зла (случайно), причинили кому-либо ужасные душевные страдания, то уж список тогда выйдет, куда шире и весьма необъятнее!
Однако зачастую всеми почитаемый человек, совершивший безмерную подлость, останется для всех тех, кто был с ним когда-либо лично знаком, несомненно, во всем так по-прежнему вполне однозначно порядочным, да и более того во всем уважаемым членом общества.
Потому как лавры большого почета наилучшая защита от любых сколь С-О-В-Е-Р-Ш-Е-Н-Н-О необоснованных обвинений.
И уж дело ясное, что все эти вещи почти что всецело (за довольно редким исключением) свойственны одним лишь людям действительно развитым, культурным и образованным, имеющим более чем здравое представление, как о самой элементарной этике, да, так и высоконравственной книжной морали.

200
Книги - то вовсе ведь не окно в некий мир высокой духовности, а куда, скорее, на наш сегодняшний день одни лишь те бесчисленные осколки разбитого зеркала высших, однако, при этом, пока еще в быту никак так недосягаемых истин.
Причем даже и то, что на данный момент времени мы и вправду можем еще, хоть сколько-то постичь, и осознать далеко не всегда впитывается, действительно становясь в нас второй натурой.
Поскольку ничто не способно до конца заменить процесс воспитания в правильном ключе буквально-то всякой человеческой личности, начиная почти, что с самого ее зарождения.

201
Книга - это яркий и сочный (с красочными иллюстрациями собственного и авторского воображения) учебник, но он намного посложнее всякой тригонометрии, а потому и постигнуть при ее весьма так благородном посредстве какую-либо чего-либо стоящую мораль, без доподлинно живых учителей, на деле окажется – практически ведь невозможно.

Школа и вольно или невольно окружающие нас люди, на деле до чего же непременно оказывают, куда исключительно большее влияние, чем буквально-то любые литературные, изысканные творения, которые можно подчас обнаружить на покрытых пылью праздных слов полках общественных или даже чьих-либо частных библиотек.

202
Причем довольно-то многое в сказочно большом мире литературы - это одна лишь тщетная суета, да маята, и разве что отдельные представители литературной братии почти что всякое свое новое слово, высекали из цельного мрамора, однако ведь между тем, тоже добытого на все той же каменоломне величавого, но вовсе не святочного художественного вымысла.

Да и то, даже и у великих авторов, несомненно, хватало своих собственных грандиозных и воинственно амбициозных заблуждений.
Причем за все те совсем вот не в меру восторженные благоглупости 19 столетия довольно-то многие люди более чем и впрямь достоверно заплатили самую чудовищную цену жития-бытия в царстве вечного и совершенно несбыточного, разве что уж исключительно грядущего счастья.
И долго еще россиянам придется платить по всем тем старым, давно вот просроченным счетам.
И ведь не только ныне живущим придется всю жизнь расплачиваться за грехи отцов и дедов, но и явно доведется - это делать и всем тем нисколько, пока не народившимся их грядущим потомкам.
И сколь хорошо, что не расплатились мы все разом за то самое совершенно несветлое прошлое всей ведь на свете, на всем земном шаре где-либо и когда-либо существующей жизнью…
Ну так то, скорее всего одно лишь только дело случая, а в некоторой мере еще и того не вполне вот достаточно и впрямь же сурово мыслящего политического руководства.
Да только пришлось уж многим из нас, непонятно зачем выстоять всю свою жизнь в длинной очереди за так и не наступившим счастьем, которое кое-кому собственно лишь явно пригрезилось в некоем кошмарном идеалистическом сне.
И эти доморощенные иллюзии, как удушающим одеялом накрыли собой думы сразу вот нескольких поколений, а потому и были, они всецело поглощены густой и непроницаемой тьмой ласково лживых надежд.

203
Ну а объявился бы на свет Божий этакий великий человечище, которого нам тут разве что никак же нисколько так не доставало в эти самые сегодняшние до чего томительные часы чрезмерно резвого и весьма вот излишне поспешного перехода от крайне неспешного гужевого бытия к сверхбыстрым космическим скоростям…
Однако между тем остается еще нисколько неизвестным, действительно ли в конечном итоге жизнь всего человечества, и вправду изменится к чему-либо лучшему или не бывать тому попросту уж никогда.
Мертвое или попросту всецело выродившееся нынешнее человечество может еще самой явною своею ядерной смертью, предотвратить возникновение новой, скажем вот дельфиньей цивилизации.

И ведь какой-нибудь исполин безмерно возвышенной, однако при этом где-либо глубоко изнутри неистово точенной червем сомнения духовности мог бы обречь людей на верную смерть с гораздо большею и весьма существенной, да и довольно-таки неизбежной вероятностью.
Причем все - это именно в свете всеобъемлющей веры в напечатанное слово, словно бы при наличии соответствующего таланта оно и впрямь сразу превращается в то самое Божие откровение, даденное людям на горе Синайской.
А между тем безо всякой тени сомнения ясно одно.
Руководствуясь принципами всяческих неразумных политических игр, да еще и в самых общемировых катастрофических масштабах нынешнее человечество явно уж будет способно попросту так загнать само себя в угол, из которого оно выползет уже на карачках прямо-таки назад в дикую природу или не выползет, оно уже тогда совершенно ведь никуда.
И надо бы прямо в лоб непременно заметить, что всеми этими вооруженными до зубов клыкастыми амбициями нынешняя техногенная цивилизация вовсе-то и близко не стала бы баловаться, без всей той разгоряченной и нетерпеливой философской мысли…
Ну а так вместо благородного обдумывания всех возможностей степенного и постепенного изменения всех окружающих реалий, нынешнее любомудрие явно вот занялось весьма углубленным и совершенно же безразличным ко всем судьбам мира самокопанием.

204
Лев Толстой, к примеру, «гигантом светлой всеразрушающей мысли», вовсе и близко никогда не являлся.
Однако - это именно его взгляды и были вредны для всякого нормального пошагового и степенного развития российского общества, а значит и всего мира, поскольку Россия страна общемирового, а нисколько ведь не местного и регионального значения.
И уж какой-либо явно другой российский литературный гений, вполне еще сумел бы сколь безупречно обречь все человечество на величайший грех самого так непоколебимого самоуничтожения.
И если этот палач всех народов Земли попросту никак не родился или умер еще во младенчестве, то ведь - это разве заслуга всех тех, кто непременно внимал бы всем его речам с самым проникновенным вниманием?
Сколь оно очевидно, что читатели 19 века действительно обладали донельзя обостренным чувством глубочайшего сопричастия ко всем мыслям великих авторов, как и всею душой, стремились к повторению поступков на весь же мир ими прославленных «героев».
Однако не один из классиков 19 столетия этаким исполином чудовищно разрушительной мысли нисколько уж не никак являлся…
Правда у Льва Толстого в «Анне Карениной» все-таки надо сказать явно промелькнула мысль, вполне так возможно осиротившая в течение всех тех затем еще последовавших поколений энное количество более чем однозначно с виду совершенно благополучных семейств.
Вот они его слова.
«Но это не только была неправда, это была жестокая насмешка какой-то злой силы, злой, противной и такой, которой нельзя было подчиняться.
Надо было избавиться от этой силы. И избавление было в руках каждого. Надо было прекратить эту зависимость от зла.
И было одно средство - смерть.
И, счастливый семьянин, здоровый человек, Левин был несколько раз так близок к самоубийству, что спрятал шнурок, чтобы не повеситься на нем, и боялся ходить с ружьем, чтобы не застрелиться.
Но Левин не застрелился и не повесился, и продолжал жить».

Однако же нечто подобное вовсе и близко не похоже на истинную вселенскую катастрофу.

205
А все-таки Лев Толстой довольно многое сделал для грядущего процветания империи зла по вполне справедливому (в смысле оценки политической системы) определению Рональда Рейгана.
Причем она таковой была вовсе не по отношению к рядовым американцам, которым судя по рассказам великих американских писателей О’Генри и Джека Лондона в начале 20 века тоже ведь не очень уж сладко, да и весело некогда жилось.
Да только со всей очевидностью безмерно до ужаса перепугавшись возможности повторения русского сценария - американские привилегированные классы со всей расторопностью, явно так затем расстарались, дабы создать для своего народа совершенно иные, куда более уютные условия обитания в просторных домах, а не в пресловутых хижинах дяди Тома.
В то самое время, как в СССР все было с точностью до наоборот, в его лике полностью воплотилось все то пламенем революции, приподнятое с самого низа на наивысший верх до чего только умиленно помпезное имперское бездушие.
Все официально заявленные права советских граждан были сплошной дутой фикцией, популистскими методами устраняющей буквально-таки всякую безработицу, но зато вполне же реально новоявленный «пролетарский строй» объявил самое неотъемлемое право на отдых на сколь многих рабочих местах.
Ну а Лев Николаевич Толстой со своей весьма надо сказать прискорбной стороны до чего немало поспособствовал становлению в России именно этакого злосчастного режима.

206
Несколько ниже можно будет сколь наглядно лицезреть самый конкретный пример мышления всемирового гения и классика Льва Толстого, который в его «Анне Карениной» буквально распинает по всем статьям, саму как она есть жизненную необходимость всеобщего сподвижничества в деле настойчивого, а вовсе не спонтанного просвещения народа.
Причем использует он при этом самые различные слова, однако уж исключительно ради, куда весьма большего закрепления представителей аристократии в их безнадежно и так вполне ведь естественных для них умственных предрассудках о том, что главное - это как оказывается самоотстраненное великое счастье всех образованных и зажиточных людей.
Ну а идти к нему, следует своей личной, исключительно своекорыстной дорогой.
А ведь - это явное сумасбродство вовсе-то неподобающее для каких-либо развитых личностей действительно желающих обустроить себе светлую и спокойную жизнь.
Раз таковою она может стать разве что лишь от вполне разумного вмешательства во все те до чего и впрямь беспокойные дела общественные!

207
Однако автор нисколько не рассчитывает - это хоть сколько-то доказать одному из тех всезнающих буквально все в этой жизни познавших людей, которым именно подобное представление о судьбе цивилизации, как и о наиболее справедливейших принципах всеобщего общественного существования более всего, как раз же к лицу.
Поскольку - это и есть то, что, они более всего радостно чтут, раз именно - это вполне вот собственно соответствует их сугубо личностным вкусам, а также буквально-то всем их жизненным приоритетам.
Вот они слова Льва Толстого.
«Я думаю, что двигатель всех наших действий есть все-таки личное счастье. Теперь в земских учреждениях я, как дворянин, не вижу ничего, что бы содействовало моему благосостоянию. Дороги - не лучше и не могут быть лучше; лошади мои везут меня и по дурным. Доктора и пункта мне не нужно, мировой судья мне не нужен, - я никогда не обращаюсь к нему и не обращусь.
Школы мне не только не нужны, но даже вредны, как я тебе говорил. Для меня земские учреждения просто повинность платить восемнадцать копеек с десятины, ездить в город, ночевать с клопами и слушать всякий вздор и гадости, а личный интерес меня не побуждает.
- Позволь, - перебил с улыбкой Сергей Иванович, - личный интерес не побуждал нас работать для освобождения крестьян, а мы работали.
- Нет! - все более горячась, перебил Константин. - Освобождение крестьян было другое дело. Тут был личный интерес. Хотелось сбросить с себя это ярмо, которое давило нас, всех хороших людей. Но быть гласным, рассуждать о том, сколько золотарей нужно и как трубы провести в городе, где я не живу; быть присяжным и судить мужика, укравшего ветчину, и шесть часов слушать всякий вздор, который мелют защитники и прокуроры, и как председатель спрашивает у моего старика Алешки -дурачка: "Признаете ли вы, господин подсудимый, факт похищения ветчины?" - "Ась?"
Константин Левин уже отвлекся, стал представлять председателя и Алешку-дурачка; ему казалось, что это все идет к делу.
Но Сергей Иванович пожал плечами.
- Ну, так что ты хочешь сказать?
- Я только хочу сказать, что те права, которые меня… мой интерес затрагивают, я буду всегда защищать всеми силами; что когда у нас, у студентов, делали обыск и читали наши письма жандармы, я готов всеми силами защищать эти права, защищать мои права образования, свободы. Я понимаю военную повинность, которая затрагивает судьбу моих детей, братьев и меня самого; я готов обсуждать то, что меня касается; но судить, куда распределить сорок тысяч земских денег, или Алешку-дурачка судить, - я не понимаю и не могу».

208
Да, уж, действительно, хоть сколько-то посильно участвовать во всей общественной жизни дело крайне порою более чем тошнотворное, а кроме того оно еще и донельзя нечистоплотное.
Ну а потому и для всякой большой души оно до чего и впрямь вот исключительно непростое… поскольку довольно во многом оно более чем неизбежно склизкое, да и донельзя во всем невероятно скользкое.
И именно поэтому им по сей день и заняты, все те, кто никогда уж не забывают про свой собственный широкий карман.
И именно этак сему и быть и впредь, пока не научится российская интеллигенция видеть этот мир в несколько ином, куда явно так менее прекраснодушном свете.

Причем, то сколь безмерно великое благодушие к самой вот бесконечно так навек любимой себе у нее, увы, более чем неизбежно во всем сочетается с прикрытым фиговым листочком мнимого радушия, презрением ко всем прочим простым обывателям.
У того же Льва Толстого было далеко еще не худшее отношение ко всему тому простонародью его века и страны.
А, все-таки, его презрение к простому мужику в сочетании с тайной завистью к нему, как и ко всему его сословию, буквально-то само по себе неистово пышет из всего творчества, безо всякого сомнения, великого графа Льва Николаевича.

209
И если действительно заговорить о довольно-то сильном влиянии со стороны художественной литературы, то ведь легче всего оно приживается, впрямь же давя на мозг, как раз тогда, когда оно более чем неизбежно ведет именно во тьму предрассудков, а вовсе не к свету высших и возвышенных истин.
Вот еще один пример из творчества Льва Толстого, где он сколь усердно расшатывает старые догматические постулаты, да только все новое при этом он нисколько не насаждает, а лишь расшатывает все столпы старых господских забот и утех истинно ведь от века ясное дело исключительно во всем нисколько так вовсе значит неправедных.
Лев Толстой «Война и Мир»
«Все мы исповедуем христианский закон прощения обид и любви к ближнему - закон, вследствие которого мы воздвигли в Москве сорок сороков церквей, а вчера засекли кнутом бежавшего человека, и служитель того же самого закона любви и прощения, священник, давал целовать солдату крест перед казнью". Так думал Пьер, и эта вся, общая, всеми признаваемая ложь, как он ни привык к ней, как будто что-то новое, всякий раз изумляла его. - "Я понимаю эту ложь и путаницу, думал он, - но как мне рассказать им все, что я понимаю? Я пробовал и всегда находил, что и они в глубине души понимают то же, что и я, но стараются только не видеть ее. Стало быть так надо! Но мне-то, мне куда деваться?" думал Пьер. Он испытывал несчастную способность многих, особенно русских людей, - способность видеть и верить в возможность добра и правды, и слишком ясно видеть зло и ложь жизни, для того чтобы быть в силах принимать в ней серьезное участие. Всякая область труда в глазах его соединялась со злом и обманом. Чем он ни пробовал быть, за что он ни брался - зло и ложь отталкивали его и загораживали ему все пути деятельности».

210
Однако чего уж тут попишешь, раз буквально весь этот мир снизу доверху переполнен всякого разного рода злобной скверной и любое его серьезное улучшение никому из нас чистых рук, нисколько не сулит, и можно лишь порою суметь отличить, где она грязь, а где напрасная кровь.
Однако кое-кому - это явно нисколько ведь непонятно!
НУ а самый короткий путь неизбежно кровав и жесток, зато уж нисколько он ясное дело вовсе не грязен, а потому и идти по нему окажется широко, светло и раздольно, поскольку всю черную работу на себя разом возьмет кто-либо без тени сомнения явно другой.
А потому и самое время было подготовить ко всей той грядущей эпохе всеобщего радостного света весьма ведь хорошо вспаханную идеалистическую почву.
Ну а для того, чтобы ее и впрямь-таки посильно приблизить вполне же стоило со светлой душой и вполне тому приличествующими мыслями заняться тем самым и впрямь обескровливающим благородные лица суровым обличением, всей той врожденной никчемности стародавнего российского царизма.

211
Причем, конечно, вовсе не ради порабощения диким злом, и раздавались некогда все эти воззвания, разом же двинуться к тем необъятным (пока еще никак не освоенным) просторам добра. Однако все тяжкие заблуждения праведников, в конце концов, непременно еще обходились человечеству, явно так сколь уж дороже, нежели чем все злодейства упырей и вурдалаков рода людского.
Светлые намерения исключительно редко сбываются в их доподлинно изначальной форме, поскольку любые теоретические выкладки всенепременно потребуют весьма вот длительной обкатки на самом что ни на есть практическом уровне.

Причем дело добрых исторических свершений и близко так не состоит именно в том, чтоб разом вот самым уж непременно насильственным путем, обязательно еще отлучить от власти всю ту гнетущую и порабощающую силу в каком-либо конкретном более чем неблагополучном царстве-государстве…
Нет, надо бы сперва устранить саму первопричину безгласности и безропотности простых граждан, а именно для этого и надобно дать им знания обо всех их гражданских правах, однако нисколько при этом, не забывая упомянуть и обо всех самых прямых их обязанностях.

212
А это никак не может быть наскоро достигнуто путем безмерно спешного обрушения всей, как она есть общественной пирамиды.
Поскольку она состоит из одних и тех во всем полностью совершенно так идентичных ее частей…
Просто кого-то она всею мощью своей сколь бессердечно придавила, ну а кто-то по всему своему праву рождения исключительно безвылазно находится на самом кончике ее всевластной вершины.
Причем весьма существенной разницы между теми или иными людьми попросту нет, как нет, да и быть ее ни в одном глазу совершенно уж вовсе нисколько не может.
Да и вследствие разрушения всей той веками безбедно просуществовавшей общественной пирамиды буквально разом так все придет в движение…
И почти немедля на ее прежнем месте непременно еще возникнет некая другая между тем имеющая в точности тот прежний свой облик, а исчезнут одни лишь наиболее хрупкие элементы ее конструкции все остальное останется полностью ведь действительно в силе.
Более того, все те самые отвратительные элементы ее конструкции еще лишь поболее в ней во всем тогда всецело уж разве что лишь затем укрупнятся.

213
Так, что какой-либо реальной пользы, как и истинного блага народа, ото всех тех сколь многообещающих революций нисколько-то попросту никогда и нигде совершенно не бывает…
Да они действительно порою преуспевают, и прежде всего в смысле более чем наглядного сокрушения всего того до чего и впрямь незыблемо долгими веками безбедно просуществовавшего зла.
Однако проку от всего этого попросту нет, а главное, что быть его и близко вовсе ведь совершенно нисколько не может.
Революционные веяния с собою приносят целый ворох восторженных слов, да только сеют, они при этом один лишь тот еще безмерно великий вред, как и собственно, носят все их черты все уж свойства стихийных бедствий.
Правда нет худа без добра, а без темных тупиков попросту никак не может быть до чего вот только яркого конечного света.

И все же восторженно славословя и боготворя все те до чего и впрямь неудачные социальные эксперименты дикого идеалистического прошлого, некоторые, напрочь ведь забывают всю их непомерно тяжкую цену.
А между тем сколь неистово, словно творя заклинания, проникновенно и заискивающе ласково говоря об их чисто случайно нескладно сложившейся будущности можно еще претворить в жизнь все те новые вооруженные восстания, дабы дело ясное отыграться бы за все беды довольно недавно сколь этак нелегко минувших времен…
Вот будто бы в тех еще изначально заявленных целях и идеалах и была уж заложена та искра разума, которой и предстояло раздуть великий общемировой пожар…
Да только сама первопричина всего имеющегося запустения и обездоленности вовсе не в каких-либо и где-либо доселе правивших бал привилегированных классах.
Нет, все тут дело было именно в общей необустроенности общества попросту ведь никак неспособного достичь всяческого достатка и благоденствия для буквально так всех его членов.
Изменять эту ситуацию следовало всем сообща, ну а, исподволь натравливая народ на его правителей, разве что лишь медленно, но верно создаешь среду для самого массового размножения всех тех разве что грядущих значительно более отвратительных паразитов, только-то и всего, что вполне естественно, вышедших из самой что ни на есть простонародной среды.

214
Безусловно, вот истинной пользы от разнузданной и кровавой свары внутри единоутробного общественного организма не будет уж ровным счетом совершенно так ни на грош.
Зато все те немыслимо злые чаяния по поводу, пока еще лишь исключительно грядущего разрушения чего-либо, вконец опостылевшего и обветшалого и приводят в неописуемо дикий восторг, всех тех, кто сколь неистово жаждет, под самым суровым видом полнейшего изничтожения всего того темного прошлого именно его лишь затем весьма значительнее во всем укрепить.
Да только со всенепременным своим в этом деле наглым и нисколько непрошенным до чего только и впрямь весьма уж многозначительным участием.

215
Вот именно этак оно и было с творчеством великого Чехова его достойные, светлые мысли прочно в русскую почву совсем не осели…
Зато его неразумные, плоские суждения и послужили барабаном, неистово бьющим в набат, вставайте, мол, люди супротив всего того злосчастного угнетения, но вовсе не во имя заточения в острог всех тех, кто всегдашне гребет своими лапищами народное добро, нисколько при этом, не поучаствовав в его-то еще изначальном и полностью продуктивном возникновении.

А между тем плохой помещик свое добро более чем порядком подрастеряет, ну а взяточник и вор на государственной службе наоборот им сколь наскоро весело же разживется.
Причем речь тут будет идти совсем не о том, что действительно имело, хоть какое-либо здравое отношение ко всем его вящим интеллектуальным усилиям, направленным в истинно полезную всему обществу сторону.
Он ведь те денежки неправедным путем им нажитые - своим потом и кровью нисколько не полил, а то и другое всенепременно бывает и в чисто интеллектуальном смысле.

216
Умный человек может, и нечто подобное во всеобщее благо создать; силой всего своего могучего интеллекта, что целый край будет сколь ведь долгими веками, еще уж затем процветать.
Ну а тогда его большой дом и самые всевозможные в нем удобства - это вполне надо сказать справедливая плата за его ратный интеллектуальный труд.
И этакое богатство будет в корне во всем разниться от того самого кем-либо второпях враз нахапанного из общего кармана добра, причем подчас и в самый прямой ущерб всякому дальнейшему общественному процветанию.

Но очень так явно совсем уж не в меру размечтавшиеся Антон Чехов со Львом Толстым о том, наверное, ни сном ни духом вовсе не ведали, или попросту говоря совершенно, они не желали обо всем этом, хоть чего-либо собственно знать.
И вместо светлого, вечного, доброго, они рьяно посеяли, как раз таки семена логически плохо обоснованного абсолютного всенеприятия всей той крайне тоскливой обездоленности, будто бы имевшей место посреди повседневно окружающей их поколение весьма ведь бескрыло «невзрачной» действительности…

217
Конечно, они только лишь тем выражали дыхание своего времени, держа руку на самом его пульсе и совсем уж того нисколько не более.
И кстати, все эти их неуемные, патетические рассуждения о великой скуке и неуемной жажде любого труда, являлись же исключительно элементарными, попросту ведь вязнущими в тине прекраснодушного ума сентиментальными отголосками всеобщих интеллигентских дискуссий того уже ныне далекого времени.

Великое горе от ума исходило от душ людей многодумно и мечтательно отстранившихся от всякого действительно позитивного творческого труда, находящегося где-то вовсе вот вне жестких рамок их сугубо профессиональной деятельности.
Да только с ветряными мельницами на одних лишь словах воевать было их самым обыденным, можно даже сказать наиболее прозаическим занятием во все свободное от всех тех трудов тяжких – праздное время.

218
Им-то до чего скучно стало тогда жить на самом краю Европы, в безмерной же дали от просвещенности и великих идей сущего перевоплощения мира в некое явно иное более чем полноценно завтрашнее его всемогущее качество.

Им ведь попросту сколь неизбежно разом захотелось – именно в России и воплотить в жизнь все, то, что сверкало своим мишурным блеском пред их ученым взором из тех-то самых кожаных кожухов тяжеленых фолиантов европейских философов-схоластов.
И надо же вместо того, чтобы взвешенно, постепенно и благоразумно приучить народ думать и читать им, понимаешь ли, сколь бестрепетно потребовалось более чем недвусмысленно его вдохновить полубредовыми идеями. Причем делалось это именно затем дабы до чего воинственно и патетически его уж, затем и возглавить, донельзя при этом просветившись высотами передовой европейской мысли.
И происходило все это разве что лишь в самой неотъемлемой связи с тем, что прекраснодушному сознанию восторженной интеллигенции, оказалось попросту никак недоступно всяческое довольно-то недвусмысленное понимание самых элементарных житейских истин.

219
Правда российская духовная знать более чем на добрую половину также как и сегодня в конце 19 века, состоявшая из всех тех благодушных идеалистов буквально-таки все в этой жизни отлично понимала, причем уж до самых наимельчайших его вовсе ведь совсем неброских деталей.
Однако были, все эти люди вовсе никак не готовы, хоть в чем-либо поступиться, своими истыми железными принципами, как всегда собственно заключающимися в более чем абсолютном их нежелании, даже и ненароком перепачкаться в каких-либо мрачных миазмах необъятно широкой общественной жизни.
Этот их извечно безгрешный постулат всецело для них обыденного, житейского существования был без тени сомнения обусловлен, именно тем нисколько непримиримым устремлением ко всему самому наилучшему наперекор же всему тому навязчиво обезличено бытовому…

Причем явно в ущерб всякому здравому смыслу, беспрестанно ворчливо верещащему собственно ведь про то, что этак сразу чего-либо хорошее может быть найдено разве что там, где к нему все было заранее весьма тщательно, да и довольно основательно делово подготовлено.
В случае же если все - это было нисколько не так, то ведь тогда более чем неизбежно придется его извлекать, засуча рукава из самых еще нечистот сугубо личной или того только хуже… из неистово зловонных недр широкой общественной жизни.

220
Судя по тому бескрайне безапелляционному максимализму, с которым автор до чего только хорошо всецело знаком кто-то всенепременно более чем незамедлительно вымолвит.
«- Ну и как - это именно интеллигентный человек уткнет свое чистое лицо в сущую скверну самой всепоглощающей общественной грязи, он ведь почти тотчас незамедлительно станет вполне уж естественной ее частью»?
Ответ на это будет примерно таков, да этого ему никак не миновать, но разве что лишь в том единственном случае, коли он весь в ней разом увязнет, ну а будут у него не столь безупречно чистые, пусть даже и вечно дурно пахнущие руки…

221
Причем автор вполне ведь резонно считает, что раз руки буквально-то напрочь отказываются замарать какой-либо крайне липкой грязью, то уж вскоре - это явно приведет к тому, что они и впрямь окажутся, обагрены чьей-либо напрасно и безвинно пролитой кровью.
Причем Антон Чехов, Лев Толстой, Максим Горький как раз и посеяли на русской почве семена именно вот подобного рода весьма близоруких представлений о мирском бытие, делающих дело и тех, кто громко и отвратительно чавкая, беззастенчиво пожирает плоды чьих-либо беспрестанных и тяжких трудов буквально вот от века достопочтимо исключительно праведных.

222
И все это, как и понятно, и было сколь глубокомысленно усвоено всем же тогдашним общественным организмом, а потому вслед затем и всколыхнулась волна дичайшего насилия, причем уж спровоцированного, в том числе и беспрестанными «благожелательными» словесными излияниями великих творцов всемирной, а не только же исконно российской литературы.
А между тем им бы, хоть как-то надо было вдумчиво и безотлагательно поступиться всеми теми абстрактными общемировыми ценностями, а всецело заняться чем-либо своим и конкретным ведь им уж, само собой, разумеется, на то вполне вот всерьез совершенно так небезосновательно намекали.

Не иначе, как именно за этим и отправился Чехов на далекий остров Сахалин.

223
Однако слишком все - это было ему необычайно чуждо, а также и сколь действительно близка была его извечно юному сердцу величественная европейская культура, как и заря новой мысли, чтобы посеял он на русской почве, хоть какие-либо иные семена, то есть собственно те, что и дали бы затем иные более ДОБРЫЕ всходы.

Чехов, Лев Толстой, да и Достоевский вполне вот возможно, что вовсе уж никак не воздвигли своими выдающимися произведениями великое ханство грядущего хозяина всей от края до края русской земли.
Однако до чего старательно, они поучаствовали в теоретическом обосновании всех-то его грядущих всевластных приоритетов.
В их книгах исподволь ведется повествование о некой явно вот вскоре еще непременно последующей эре всеобщего труда и самой безмерной созидательной благости.
Той, то самой, что саму себя из сущего ничего еще обязательно ведь породит и надо мол, лишь отказаться от всех мер насилия, сблизится со своим народом, проникнуться его мудростью – ну а далее и всему благому делу конец…

224
Правда вполне же возможно, что кто-либо вовсе вот не увязывает морским узлом жизнь с самым, как он есть величайшим на этом свете книжным вымыслом.
Однако сколь многое в нашем современном мире производное крылатых фраз, а точно также еще и духовного наследия всех тех до чего величественных духом всемирно известных гигантов пера.
Вот чего сколь проникновенно обо всем этом нам поведал Сергей Снегов в его до чего и впрямь ведь блистательных «Норильских рассказах».
«И еще я думал о всевластии слов, с такой горечью объявленной пожилым человеком, лежавшим на соседней койке. Я вспомнил, что Мопассан когда-то писал, будто вся человеческая история для него - это набор сменяющих одна другую хлестких фраз. "Я не мир к вам на землю принес, но меч", "Кто ударит тебя в левую щеку, подставь правую", "Пришел, увидел, победил", "Еще одна такая победа, и я потеряю все мое войско", "Мертвые сраму не имут", "Здесь я стою, я не могу иначе", "Если в этих книгах то, что в Коране, то они не нужны; а если то, чего в Коране нет, то они вредны", "Все погибло, государыня, кроме чести", "Париж стоит обедни", "Пусть гибнут люди, принципы остаются", "Государство - это я!"...
Много, очень много фраз, ставших вехами истории, прав Мопассан. Но всевластие слова? Слово, из зеркала бытия ставшее организатором и командиром бытия? Не верю! Не могу, не должен поверить! Ибо страшно жить в мире, где жизнью командует слово, а не дело. Прав, тысячекратно прав Фауст, отвергнувший евангельское "Вначале было слово". Он сказал: "И вижу я - деяние в начале бытия". Да, именно так, деяние, а не слово! Слово как было, так и остается зеркалом совершившегося действия».

225
И с каким - это ветром к нам откуда-то издали донеслось все - это сколь беспорядочное всеобилие громогласно над всем и вся в общественной жизни совершенно же бездумно властвующих слов, которые между тем и были всесильно вознесены над всей той неизменно промозгло серой обыденностью…
Причем привнесли, они с собою заиндевелое и безликое сияние тех-то самых всепожирающих всяческое милосердие и сострадание идеалистически верно выверенных демагогически пафосных лозунгов.
Мертвенно бледная личина всех этих «благонравственных объедков пространных логических абстракций», безнадежно уничтожала всякое вообще, хоть сколько-то еще возможное разнообразие каких-либо действительно вот простецки обдуманных подходов к самым простым и обыкновенным вещам…
Все уж тогда сразу стало либо подлинным образцом кристальной честности перед народом и революцией или наоборот явным примером предательского двурушничества во имя слюнявой буржуазной морали, которой нынче самое время было всем нам в сортире только ведь безо всякого сожаления разом так подтереться.
Фетиши революционной совести и правды, до чего удивительно быстро стали самым наилучшим орудием всех-то на свете фанатиков, а уж тем паче тех намертво примазавшихся к ним во всем безотчетно преданных их солнцеподобному вождю донельзя вот отъявленных прохиндеев.

Да только вполне оно может быть, что все ведь началось еще с тех, кто всегдашне всему крайне нелицеприятному в этой жизни более чем безнадежно утопически противопоставлял, богатый светлыми иллюзиями книжный здравый смысл.
Оный в их глазах неизменно оттенял все то, что безо всякого труда было более чем доступно всякому же самому непритязательному взору.
Причем менее всего оно и впрямь нуждалось именно в том сколь незатейливом и назойливом, как и крайне безрассудном и бестолковом в него более чем самом вот отвратительном тыканье…

226
И это именно тот безо всякого преувеличения величайший талант русских классиков и дозволил им патетически и нигилистически вопрошать о «сокрушении оков всего того до чего и впрямь величественного духом зла»…
Что уж собственно и дозволило росткам иберийского абсолютизма истово прижиться на российской почве, а далее и прорости, дав при этом самые неподходящие всходы.
Вот он самый конкретнейший тому пример.
Чехов «Невеста»
«- И как бы там ни было, милая моя, надо вдуматься, надо понять, как нечиста, как безнравственна эта ваша праздная жизнь, - продолжал Саша. - Поймите же, ведь если, например, вы, и ваша мать, и ваша бабулька ничего не делаете, то, значит, за вас работает кто-то другой, вы заедаете чью-то жизнь, а разве это чисто, не грязно»?

Суровая борьба с праздною жизнью живущими бездельниками занятие, куда ведь значительно более чистоплотное, нежели чем беспрестанная возня в навозной куче извечного же будничного общественного неустройства, а посему доктор Чехов именно его себе и выбрал, так сказать, как наиболее удобную среду для сколь существенного выявления всех самых неизгладимых общественных пороков!

227
Ну а если бы он действительно стал безо всякой устали призывать к ответу всех тех жуликов, что нагло и беззастенчиво разворовывали сам остов российского государства…
Да еще и никак не абстрактно, а прямо в лоб отчаянно и невзирая на лица, глаголя обо всех донельзя темных делишках больших и малых взяточников и казнокрадов…
И ВОТ тогда и быть бы ему с ног и до головы оплеванным и оклеветанным, а еще и наградили бы его целым ворохом гнуснейших и самых отвратительнейших и крайне веских ярлыков.
Да уж явно не стал бы он тогда великим общемировым классиком, зато, быть может, его светлое отечество, нынче бы никак не зависело от безнадежного падения или взлета цен на нефть, а еще и само могло диктовать цены на те или иные, экологически чистые, да и значительно более ЭФФЕКТИВНЫЕ энергоносители.
Да только уж всем своим донельзя праздным словом, Чехов попросту вот явно обязал свой народ сколь беспрерывно трудиться, словно та белка в колесе во имя того
более чем беспринципно злодейски нелепого создания некоего умопомрачительно светлого будущего.
Причем - это будущее, как было оно тем еще совершенно эфемерным призраком, так ведь именно им оно затем навсегда и осталось.
Ну а вполне раз и навсегда сбывшейся реальностью, тогда и впрямь так являлась именно та суровая кара наивысшей социальной защиты денно и нощно стоящей на страже всех жизненных интересов нового замогильного строя.
А потому при нем было совершенно буднично принято расстреливать, расстреливать и расстреливать, беспощадно, причем вовсе не только за ярко выраженные контрреволюционные взгляды.
Нет, в том числе и просто на всякий случай за одну лишь буржуазную социальную принадлежность.
Раз вот тем вполне однозначно безродным товарищам большевикам, все эти «бывшие» были нынче далее попросту уж никак ни к чему.
Ничего им было путаться под ногами, мешая тем самым блистательно строить некую аморфно более светлую и сладкую жизнь.
Причем, они явно имели вполне этак во всем достойную предтечу в виде бравых и сытых мечтателей…
Тот же самый весьма вот достопочтимый Лев Толстой, был вообще сколь явно готов, хоть на сеновале, на свеженьком сене валяться и быть исключительно простым мужиком, хотя барин этого делать нисколько не должен, поскольку - это разом создает у народа крайне во всем исключительно нездоровые иллюзии.

228
Простонародность интеллигенции в этой специфической области до чего неизбежно вредна, раз в некоторых аспектах ей-то (по должности) надобно во всем возвышаться над всем своим народом, так как именно - это и обеспечивает в стране полностью полноценный нормальный порядок.
Поскольку каждый индивидуум непременно должен твердо осознавать именно свое правильное и вполне уж для него естественное место.

И кстати, наиболее главной общественной задачей для абсолютно любого представителя интеллигенции, неизменно является то вполне по сути естественное и прозорливое отстаивание интересов всего своего народа.
То же самое, несомненно, касается и более чем поистине до самого конца разумного управления рабочими кадрами, поскольку человек, имеющий за свой труд достойную плату, для разумного работодателя, безусловно, окажется гораздо предпочтительнее, нежели чем тот, кого можно будет сколь запросто обобрать до последней нитки, выжимая из него все его соки.
Поскольку, давая ему лишь то без чего, он попросту никак не сможет, продолжить свое повседневно скотское существование, значительно улучшить продуктивность и емкость производства никому и никогда нисколько так не удастся.

229
Вот чего написал по этому поводу гениальный по всему своему вдохновению писатель Лев Толстой в его романе «Война и мир».
«Вот уж нисколько: никогда и в голову мне не приходит; и для их блага вот чего не сделаю. Все это поэзия и бабьи сказки, - все это благо ближнего. Мне нужно, чтобы наши дети не пошли по миру; мне надо устроить наше состояние, пока я жив; вот и все. Для этого нужен порядок, нужна строгость… Вот что!" - говорил он, сжимая свой сангвинический кулак. "И справедливость, разумеется, - прибавлял он, - потому что если крестьянин гол и голоден, и лошаденка у него одна, так он ни на себя, ни на меня не сработает».

Но то уж был кряжистый и статный хозяин, у него все хозяйство было под самым боком, он чего умного, всегда, так, пожалуй, мог своему работнику довольно дельно, да и здраво подсказать - то ведь вовсе не вся та большевицкая власть, дающая одни лишь самой разнузданной и несуразной глупости советы.
В принципе, в экономической сфере буквально всякая власть зачастую донельзя непроходимо глупа, поскольку ею подчас движут одни лишь сиюминутные, меркантильные интересы, а не некие исключительно во всеуслышание в голос и с помпой заявленные общественные.
Она может ими разве что мнимо этак, смиренно прикрыться, словно тем еще фиговым листочком, да и деньги у нее, как правило, совершенно чужие, своим потом и кровью никак не заработанные, а потому и тратит она их, не по уму, а как уж ей самой блажно в голову сиюминутно взбредет.

230
Причем хуже всего - это все ведь окажется именно в том государстве, что было всеобъемлюще объято пламенем безудержного энтузиазма построения некоего нового, иного мира.
А между тем нечто подобное сколь, безусловно, является сущей химерой, самым так наглядным образцом вовсе ведь неосуществимых в реальности, прелестно сладостных грез.
Поскольку ради того наглядно и впрямь-таки на самой линии горизонта издали зримого весьма же действенного приближения лучшего будущего всей, как она есть великой страны нужно было не брезгуя абсолютно ничем до чего вот вдумчиво излечивать все лишаи старого рабства, а не подводить под него новую догматически единственно верную основу.
А именно во имя этого и надо было безо всякого стеснения, как и без тени льстивого благодушия, вытеснять темень и ложь огненосно яростными словами, вовсе вот не стесняясь при этом наступить «кирзовым сапогом» на что-либо весьма отвратительное, как и донельзя по всей своей сути отвратное…
И если бы еще в том незапамятном 19 веке, оно уж и было именно так, то разве довелось бы тогда той великой империи пожинать все плоды той новоявленной крепостнической жизни?

231
Интеллигенция должна была (задолго до февральской революции) весьма уж активно начать участвовать в делах общественно полезных преобразований, а не устраивать бесконечные дебаты о крайней нужности самого незамедлительного сокрушения всех основ нынешнего более чем неправого бытия.
Причем до чего слезно, она при этом призывала народ в самые беспристрастные свидетели своей всеобъемлющей правоты, горестно при этом вздыхая о его извечной немоте и бесконечном и бескрайнем его долготерпении под гнетом векового барского кнута…
От подобных бравых дел можно было ожидать одной лишь исключительно большой и самой же непоправимой беды…
Раз вот от таких бесконечно слащавых и пафосных дискуссий все ведь вскоре явно придет в движение и станет уж с ног на голову, поскольку народ, разбуженный ото сна незамедлительно обезглавит свою страну, посадив истинного сатану на новоявленный только-то по-новому переназванный трон.

Причем - это никакое не злое ерничанье, а всего лишь простой и самый естественный факт.
Буквально всякие революционные изменения на заскорузло грубом теле российской империи только-то и всего, что разом так возродили все то неистово несветлое и пасмурно бурное, что вообще когда-либо знавала история той в единый миг осиротевшей (без истинно твердой власти) державы.
Ну а для грядущего процветания родной отчизны всей интеллигенции следовало принимать посильное участие в общественном движении, во весь голос требующего от всякого нынешнего правительства предоставить бюджетные средства, дабы наиболее достойные из представителей простого народа и впрямь получили возможность приобрести себе то самое более чем обычное - высшее образование.
Именно в этом и заключался тот самый весьма так полезный и поучительный исторический опыт Петра Первого, да и Михайло Ломоносова.
Однако же – это вполне ведь разумное начинание на Руси не очень вот было в чести в том-то самом вслед затем внезапно, словно гром среди ясного неба нагрянувшем 19 столетии.

232
Лев Толстой, «ясное солнышко нашей души» совсем ведь другое всем нам до чего вкрадчиво и вдумчиво предлагает…
Интеллигенции смешиваться с серой и бессмысленно струящейся по течению жизни толпой?
А оная от подобных поисков настоящей доподлинно народной правды совершенно так рассвирепеет и ее-то тогда разом потянет сколь ведь неистово всем же миром именно в том преуспеть…
Потянуть бы вожжи лично на себя, приняв при этом самое ведь неглубокомысленное участие в безудержно нахрапистом управлении всей-то своей гражданской жизнью, совсем ничегошеньки в этом деле и близко так не соображая.
И как уж при таких делах суровой первобытности было вот разом не возродиться?

А потому большая часть (праздных интеллектуально) слов Льва Толстого и привели простой народ к еще большему закабалению в точности тех еще древних рамках буквально-то вездесущего средневековья.
И уж ясно как день, что нисколько бы, они никак не смогли, хоть сколько-то еще привести к истинному вызволению его сколь так подчас мятежного духа из всех тех оков нищеты и извечного рабства.

233
Лев Толстой, хотя и был велик, как писатель, однако в своих житейских высказываниях был простым и довольно-таки недалеким обывателем, сколь слезно и благодушно желающим обезличено абстрактной справедливости.
Причем не иначе как, а именно в ее чисто вот внешней, почти уж лишенной всяческого конкретного содержания форме.
Вот он пример его самого обиходного отношения к русскому мужику весьма ведь незатейливо взятый автором этих строк из все той же «Анны Карениной».
«- Рабочие не хотят работать хорошо и работать хорошими орудиями. Рабочий наш только одно знает - напиться, как свинья, пьяный и испортит все, что вы ему дадите. Лошадей опоит, сбрую хорошую оборвет, колесо шинованное сменит, пропьет, в молотилку шкворень пустит, чтобы ее сломать. Ему тошно видеть все, что не по его. От этого и спустился весь уровень хозяйства. Земли заброшены, заросли полынями или розданы мужикам, и где производили миллион, производят сотни тысяч четвертей; общее богатство уменьшилось. Если бы сделали то же, да с расчетом…»

234
Но если суровый и праведный расчет - это именно то, что сколь настойчиво и безапелляционно предлагает Лев Толстой, то это, скорее всего одно лишь натужное и совершенно ведь бессмысленное занятие, прежде всего, связанное с великой праздностью его ума, а не с истинным величием его необъятного (безо всяческой иронии) интеллекта.
Ведь буквально у всякого барина, живущего реальным, а не стильно и беспредметно надуманным здравым смыслом…
Ну откуда у него всеобщее могут взяться все эти безудержно ласкающие кое-кому его и впрямь вот блаженную душу иллюзии, непонятно с чего возникшие, однако при этом явно въевшиеся ему под самую кожу…
Разве чему-либо подобному где-либо и когда-либо вообще еще хоть сколько-то бывать, чтобы тот самый неугомонный хозяин поместья, выйдя в поле с косой, тут же и заслужил себе более чем искреннее уважение со стороны всех своих мужиков?
А между тем все, что ему действительно полагалось сделать так - это хоть сколько-то заинтересовать их в самом конкретном, финансовом смысле, и это действительно все в целом разом бы переменило.

А в точности так и бить по карману за глупость, но все - это сколь неизменно потребует всевозможных и всяческих мелочных дрязг, а у нас, видите ли, душа поэта, а потому ничего иного кроме как взять косу и идти с нею день-деньской орудовать в поле нам-то попросту совершенно не остается.

235
А между тем доподлинно стоящий того метод хозяйствования, при котором все ведь стоит на одном явно корыстном, личном интересе, который и дураку, кстати, вполне во всем, безусловно, понятен…
Он-то как раз максимально и приближен ко всей той сколь неизменно суровой действительности, а потому он всем и каждому в сущей отдельности попросту
весьма вот благодетельно выгоден.
Ну а абстрактным выводам философии неизменно надобно бы оставаться именно в самом надлежащем для них месте, а именно в том самом довольно-таки жестковатом книжном переплете.
Ну а в дела простой и безыдейно обыденной жизни всему тому всеблагостному литературному мудрствованию никак не должно быть дозволено и носа своего вообще ведь, хоть сколько-то значит совать.

Однако уж, будучи до чего только поверхностно научно вооружен знаниями абстрактной теории, и очень даже внимательно и взвешенно все обсудив с практиками, вполне вот возможно было поднять принципиально устарелую обработку земли до некоего нового, куда значительно более производительного уровня…
Надо было разве что вполне всерьез переговорить обо всем этом со всеми своими крестьянами, хоть немного овладев для этого их простонародным языком полностью ведь, кстати, отдав, вполне же причитающуюся им долю самого так доподлинного уважения…

236
Ну а навязчивыми беспрестанно ворчливыми уговорами, разве что лишь подчас выходит одно только зло и разобщенность, беспрестанно напропалую плодить.
Однако этого ни Левины, и ни Толстые совершенно не понимают, поскольку живут, они в мире и благоденствии внутри своего весьма уж во всем ограниченного я и одним-то своим задушевным благополучием до чего беспрестанно во всю слепо и воинственно дорожат.
Ну а о том, что народ и впрямь живет, хуже некуда, они ведь порою безотрадно вспоминают разве что лишь, когда речь идет о его сколь этак милом их беспокойному сердцу преображении в некоем ином чрезвычайно вот возвышенном облике.
Явно ведь куда только собственно ближе ко всему их искрометно сияющему аристократизму…
Однако по-прежнему неизменно выделяющему всю их гордую стать из всей той остальной серой массы бездушных, словно та еще скотина холопов.

237
А между тем надо было еще с малолетства сельчан, хоть сколько-то по-иному воспитывать, а не щеголять пред ними значительно лучшими знаниями сельского хозяйства!
А то ишь чего Лев Толстой, надо же сколь, несомненно, во всем до конца добропорядочно вот «толково» удумал, да и другим этот метод в посильное пользование весьма так находчиво, вдумчиво передал.
Нате вам берите и пользуйтесь – еще уж, спасибо, мне когда-нибудь скажете, что - это я вас от всей своей широкой души, до чего только радостно всею мыслью своей навеки вечные теперь просветил.

А между тем, для весьма ведь существенных и благих перемен в том еще дореволюционном обществе надо было вполне уж осознанно позаботиться именно о воспитании того будущего, куда только более сведущего поколения.
Ну а все те разговоры с мужиками, которые вел Левин - это даже было и не коту под хвост, а словно быку на рога.
Вот он еще один явный пример из все той же «Анны Карениной» ЧЕГО ЭТО ЕЩЕ ЯВНО ВЫХОДИЛО ИЗ «СКОЛЬ НАВЯЗЧИВОГО ВРАЧЕВАНИЯ ПРОСТОНАРОДНЫХ МУЖИЦКИХ УМОВ»
«Другая трудность состояла в непобедимом недоверии крестьян к тому, чтобы цель помещика могла состоять в чем-нибудь другом, кроме желания обобрать их сколько можно. Они были твердо уверены, что настоящая цель его (что бы он ни сказал им) будет всегда в том, чего он не скажет им. И сами они, высказываясь, говорили многое, но никогда не говорили того, в чем состояла их настоящая цель».

238
Конечно же, у них было свое – всеми теми долгими темными веками накопленное и пока еще вовсе так в них доблестным просвещением никак неизжитое весьма вот суровое недоверие!
Ты сначала человека, хоть в чем-либо вообще просвети, как - это ему стать, пусть даже и совсем немного тобой, а лишь, затем с ним на равных вальяжно, да и сколь еще воинственно нарочито и разговаривай!
А то он ничегошеньки не понимает из тех вещей, что ему кто-либо назойливо и незатейливо весьма ведь старательно растолковывает.
Ну а если чему он и внемлет, так то еще вовсе не значит, что уж и в то он на деле бесхитростно разом поверит, что и ему, посредством всех тех барских нововведений и впрямь чистоганом в его извечно пустой карман от хозяина, хоть одна монета явно же перепадет.
Вот так оно и было буквально во всем, а не только в каких-либо, самых отдельных и исключительно мелких частностях.

Народ попросту никак, пока не верил в лучшую жизнь, а барин в нее истово верил, потому что жил томными надеждами светлейших европейских умов.
Однако с детства неприученные смотреть на помещика как-либо иначе кроме, как исподлобья крестьяне попросту и не могли узреть в некоем благожелательно надуманном равенстве ничего иного кроме (как для себя) той-то самой более чем небезызвестной возможности самого безмерного разрушения и низведения дворцов до тех весьма ведь давно покосившихся хибар и хижин.

239
Для них попросту был нисколько неведом сладостный миг познания всего нового, да только до чего во всем горек и едок корень всякой же книжной премудрости!
А потому они и прозябают в этой своей (для них-то самих невпример ничему иному уютной) социальной лужице и весьма, кстати, безмерно рады сему обстоятельству.
Ну а всякий, кто их попытается из нее извлечь, предвещая при этом тяжкий интеллектуальный труд…
Нет уж для них, он-то и станет тем истинным врагом всякого их векового покоя, как и безнадежно праздного (умственно) благоденствия.
Ну а тому, кто начнет их истово призывать, всею душою соприкоснуться с тем сколь безлико призрачным счастьем, в которое им надо будет только и всего, что искрометно уж сразу поверить, они будут внимать, открыв широко рот, да и беспрекословно развесивши уши…
Ну а коль скоро все что им для того было надобно так - это всецело отринуть вериги сколь многим некогда отныне опостылевшей веры, да и изжить со свету всех тех, кто мучительно долгими веками простых смертных сколь вот деятельно всею своею господской силою чудовищно притеснял…
Именно этакое безапелляционное видение грядущего всеобъемлющего и всеобщего счастья темным, невежественным, как и донельзя от века забитым массам простого народа и было буквально так медом по сердцу…
И уж человека обо всем этаком блаженно и одновременно с этим сатанински ядовито разглагольствующего, они буквально сразу поймут, причем, пожалуй, что именно с полуслова.

240
И ведь попросту не было лучше и задушевнее средства для привлечения великого множества людей, нежели чем тот самый вконец заплесневелый французский сыр в революционной глубочайше идейной мышеловке…
Ну а все праведные житейские мысли для серых масс простого народа были всего-то лишь одним разве что назойливым жужжанием мухи, зажатой кем-либо в кулаке и вовсе ведь никак нисколько не более.
Автор имеет в виду, прежде всего силу речей изощренно клыкастой агитационной критики, вполне всерьез взявшейся перемалывать косточки всего того отныне треклятого прошлого, что само собой нисколько отмирать совершенно уж никак вовсе так не желает.

Однако все – это до чего неистово вознеслось в чьих-то по-пролетарски пламенных речах на самую доселе недосягаемую высь, причем именно благодаря всем тем блаженным и блажным высказываниям…
А они между тем тогда гуляли по стране, будучи изрядно вынашиваемыми в сердцах умами, самого блистательного, однако абсолютно абстрактного толка, а потому и раздалось сначала довольно робкое гудение разбуженных толпищ, что были нынче накалены до предела всем своим внешним неравенством, но чувство социальной ответственности в них отсутствовало совершенно же напрочь.

241
Однако завели их в этот самый безнадежный ленинский тупик именно те длиннющие тени ученого люда, безусловно, так нисколько не видящего, как их праздная социальная демагогия, постепенно превращается в щит и меч всего того сколь беспардонно новоявленного рабовладельческого строя.
И ведь он (при Сталине) был уж именно изустно, а не конституционно всецело рабовладельческим по всем-то своим более чем обыденным факторам сколь и впрямь обездоленного и весьма так понурого полусуществования.
В те самые времена страх беспрестанно сковывал члены, а вместо кнута зачастую использовалась сила безотчетного, бешеного энтузиазма.

Ну а о том, что надо было вдумчиво, и творчески подходя к этому вопросу действительно медленно и постепенно до чего уж загодя подготовить почву для значительно большего представительства общественно проявленного разума в самых широких кругах всего того донельзя закостенелого (полуфеодального) государственного организма…
Нет, ни о чем подобном в те времена никто совершенно не думал, да и не по плечу было тем дореволюционным либералам думать о чем-либо не возвышенном и не парящем в синем небе самых вот восторженных и радужных абстракций.

242
А между тем им было должно смотреть прямо вперед, создавая все уж условия для наилучшего усвоения народом самых обыденных, житейских истин той неяркой и неприметной свободы духа, что дается человеку разве что лишь с самым изначальным образованием, а вовсе не с теми донельзя броскими лозунгами и восторженно кичливыми воззваниями.
Причем поспособствовать более-менее верному пути в светлое будущее должна была именно литература, всецело нацеленная на воспитание в людях, самых наилучших проявлений всей их души.
НУ а та, что бередила раны униженного и оскорбленного извечно так бедствующего люда, пробуждала в нем в одну лишь пламенно идейную, классовую совесть.
А этот продукт был крайне-то скоропортящимся и мог ведь он оказаться разве что чем-либо исключительно рвотным в плане всего того, что было внутри каждого человека всецело же создано именно воспитанием, а также и было им действительно впитано из всей христианской веры.

А между тем именно в той духовно развевающей, а не свирепо разрушающей моральные ценности литературе и был бы великий прок, да и вполне наглядное общественное благо!
Правда подобные книги ни к какому спешному, да и действительно существенному развитию нравственных идей совершенно не поспособствуют, но зато весьма планомерное с ними ознакомление, безусловно, приводит к куда более полноценному развитию личности, а когда человек становится в целом грамотнее, с ним и о морали поговорить вовсе-то будет нисколько не грех.

243
А между тем книги, действительно созданные для весьма вот существенного обогащения всеобщих знаний по всему своему стилю должны быть и впрямь доступны практически каждому, дабы всякий смог до конца уразуметь, а чего - это в них изложено, то есть о чем - это в них и вправду более чем недвусмысленно значиться говорится.

Популяризация науки - это исключительно святое дело, а в особенности коли - это никак не касаемо всеобщей доступности самых подробных инструкций, как уж - это именно в кустарных условиях изготовить достаточно сильное взрывчатое вещество.
И всякий добросовестный работник должен был в самой доподлинной точности ведать, какая - это именно от всех совершаемых им действий в дальнейшем будет более чем реальная польза, а вот для этого ему и было необходимо то самое вполне должное образование, пусть даже и самое начальное.

244
Если бы простой мужик в некой мудреной книжке, хоть чего-либо сумел достойно разобрать себе на заметку, он бы обязательно для себя уяснил, что все затеянное его барином вовсе не сугубо его личная прихоть, а весьма так возможно полезное (и для него тоже) нововведение.
В этом-то, между прочим, и была бы сама суть того, куда только более праведного подхода к прогрессу, который никак нельзя навязывать, абстрагируясь от всех нужд и забот нашей довольно еще непростой и до чего подчас нелегкой жизни.
Но Лев Толстой о таких вещах со всей очевидностью попросту совершенно не думал.

Уж, когда он великодушно писал свою великую «Анну Каренину», счел он лишь то поистине нужным, должным, и важным, дабы далее попросту вот не бывать России, в ее прежнем стародавнем облике.
Нет, ему сколь откровенно понадобилось всей силой своего непревзойденного таланта, посильно приблизить высоколобых людей к откровенно так безыскусно презираемому ими простонародью.

245
Вот как тяжко и трудно оно порою выходит книга же в целом действительно замечательная, великодуховная, да только вреда от нее…
Несомненно, ведь возражает великий граф Лев Николаевич супротив всего того истинно народного образования, а это между тем с его стороны был один лишь непоправимо великий грех.
Вот они его ни в чем нисколько неправые слова, взятые автором из той же сколь исключительно гениальной в самом общемировом масштабе «Анны Карениной».
«Но я все-таки не знаю, что вас удивляет. Народ стоит на такой низкой степени и материального и нравственного развития, что, очевидно, он должен противодействовать всему, что ему чуждо. В Европе рациональное хозяйство идет потому, что народ образован; стало быть, у нас надо образовать народ, - вот и все.
- Но как же образовать народ?
- Чтоб образовать народ, нужны три вещи: школы, школы и школы.
- Но вы сами сказали, что народ стоит на низкой степени материального развития. Чем же тут помогут школы?
- Знаете, вы напоминаете мне анекдот о советах больному: "Вы бы попробовали слабительное". - "Давали: хуже".
- "Попробуйте пиявки". - "Пробовали: хуже". - "Ну, так уж только молитесь богу". - "Пробовали: хуже". Так и мы с вами. Я говорю политическая экономия, вы говорите - хуже. Я говорю социализм - хуже. Образование - хуже.
- Да чем же помогут школы?
- Дадут ему другие потребности.
- Вот этого я никогда не понимал, - с горячностью возразил Левин. - Каким образом школы помогут народу улучшить свое материальное состояние? Вы говорите, школы, образование дадут ему новые потребности. Тем хуже, потому что он не в силах будет удовлетворить их. А каким образом знание сложения и вычитания и катехизиса поможет ему улучшить свое материальное состояние, я никогда не мог понять. Я третьего дня вечером встретил бабу с грудным ребенком и спросил ее, куда она идет. Она говорит: "К бабке ходила, на мальчика крикса напала, так носила лечить". Я спросил, как бабка лечит криксу. "Ребеночка к курам на насесть сажает и приговаривает что-то".
- Ну вот, вы сами говорите! Чтоб она не носила лечить криксу на насесть, для этого нужно… - весело улыбаясь, сказал Свияжский.
- Ах нет! - с досадой сказал Левин, - это лечение для меня только подобие лечения народа школами. Народ беден и необразован - это мы видим так же верно, как баба видит криксу, потому что ребенок кричит. Но почему от этой беды - бедности и необразования - помогут школы, так же непонятно, как непонятно, почему от криксы помогут куры на насести. Надо помочь тому, от чего он беден.
- Ну, в этом вы по крайней мере сходитесь со Спенсером, которого вы так не любите; он говорит тоже, что образование может быть следствием большего благосостояния и удобства жизни, частых омовений, как он говорит, но не умения читать и считать…
- Ну вот, я очень рад или, напротив, очень не рад, что сошелся со Спенсером; только это я давно знаю. Школы не помогут, а поможет такое экономическое устройство, при котором народ будет богаче, будет больше досуга, - и тогда будут и школы».

246
Вот чего не скажи о взрослом населении тогдашних русских деревень, а все равно нисколько не были они действительно глупыми людьми, а всего лишь всецело неразвитыми, что и делало их темной, безгласной, серой толпой.

Однако всякое пусть даже и самое маломальское образование во всем же помогает человеку осознать себя вполне ведь полностью разумным членом всего существующего общества!
Ну а тогда из всякого рода простых людей действительно смогут до чего отчетливо выделиться все те, кто непременно, затем поднимутся на весьма значительную высоту во всех тех более чем запутанных, а зачастую и довольно-таки темноватых коридорах власти.
Они-то и изменят (в наиболее заглавном смысле) весь тот до чего всецело бездушный подход немыслимо заносчивого чиновничества к самому простому труженику, да и сам он тоже, в конце концов, научился бы, куда только лучше отстаивать все свои подлинные человеческие права…
Незнание наихудший бич безграмотного народа…

247
И откуда бы не пришла затем большая беда отсутствие всякой образованности неизменно несет в себе один лишь самый так величайший вред…
Вот преотличный тому, хотя и весьма вопиюще прискорбный пример из «Записок юного врача» Михаила Афанасьевича Булгакова.
«– Вот что, – сказал я, – видите ли… Гм… По-видимому… Впрочем, даже наверно… У вас, видите ли, нехорошая болезнь – сифилис…
Сказал это и смутился. Мне показалось, что человек этот очень сильно испугается, разнервничается…
Он нисколько не разнервничался и не испугался. Как то сбоку он покосился на меня, вроде того, как смотрит круглым глазом курица, услышав призывающий ее голос. В этом круглом глазе я очень изумленно отметил недоверие.
– Сифилис у вас, – повторил я мягко.
– Это что же? – спросил человек с мраморной сыпью.
Тут остро мелькнул у меня перед глазами край снежнобелой палаты, университетской палаты, амфитеатр с громоздящимися студенческими головами и седая борода профессора венеролога… Но быстро я очнулся и вспомнил, что я в полутора тысячах верст от амфитеатра и в 40 верстах от железной дороги, в свете лампы молнии… За белой дверью глухо шумели многочисленные пациенты, ожидающие очереди. За окном неуклонно смеркалось и летел первый зимний снег.
Я заставил пациента раздеться еще больше и нашел заживающую уже первичную язву. Последние сомнения оставили меня, и чувство гордости, неизменно являющееся каждый раз, когда я верно ставил диагноз, пришло ко мне.
– Застегивайтесь, – заговорил я, – у вас сифилис! Болезнь весьма серьезная, захватывающая весь организм. Вам долго придется лечиться!..
Тут я запнулся, потому что, – клянусь! – прочел в этом, похожем на куриный, взоре, удивление, смешанное явно с иронией.
– Глотка вот захрипла, – молвил пациент.
– Ну да, вот от этого и захрипла. От этого и сыпь на груди. Посмотрите на свою грудь…
Человек скосил глаза и глянул. Иронический огонек не погасал в глазах.
– Мне бы вот глотку полечить, – вымолвил он.
«Что это он все свое? – уже с некоторым нетерпением подумал я, – я про сифилис, а он про глотку!»
– Слушайте, дядя, – продолжал я вслух, – глотка дело второстепенное. Глотке мы тоже поможем, но самое главное, нужно вашу общую болезнь лечить. И долго вам придется лечиться – два года.
Тут пациент вытаращил на меня глаза. И в них я прочел свой приговор: «Да ты, доктор, рехнулся!»
– Что ж так долго? – спросил пациент – Как это так два года?! Мне бы какого-нибудь полоскания для глотки…
Внутри у меня все загорелось. И я стал говорить. Я уже не боялся испугать его. О, нет, напротив, я намекнул, что и нос может провалиться. Я рассказал о том, что ждет моего пациента впереди, в случае, если он не будет лечиться как следует. Я коснулся вопроса о заразительности сифилиса и долго говорил о тарелках, ложках и чашках, об отдельном полотенце…
– Вы женаты? – спросил я.
– Женат, – изумленно отозвался пациент.
– Жену немедленно пришлите ко мне! – взволновано и страстно говорил я. – Ведь, она тоже, наверное, больна?
– Жену?! – спросил пациент и с великим удивлением всмотрелся в меня.
Так мы и продолжали разговор. Он, помаргивая, смотрел в мои зрачки, а я в его. Вернее, это был не разговор, а мой монолог. Блестящий монолог, за который любой из профессоров поставил бы пятерку пятикурснику. Я обнаружил у себя громаднейшие познания в области сифилидологии и недюжинную сметку. Она заполнила темные дырки в тех местах, где не хватало строк немецких и русских учебников. Я рассказал о том, что бывает с костями нелеченого сифилитика, а попутно очертил и прогрессивный паралич. Потомство! А как жену спасти?! Или, если она заражена, а заражена она наверное, то как ее лечить? Наконец, поток мой иссяк, и застенчивым движением я вынул из кармана справочник в красном переплете с золотыми буквами. Верный друг мой, с которым я не расставался на первых шагах моего трудного пути, сколько раз он выручал меня, когда проклятые рецептурные вопросы разверзали черную пасть передо мной! Я украдкой, в то время, как пациент одевался, перелистывал странички и нашел то, что мне было нужно.
Ртутная мазь – великое средство.
– Вы будете делать втирания. Вам дадут шесть пакетиков мази. Будете втирать по одному пакетику в день… вот так…
И я наглядно и с жаром показал, как нужно втирать, и сам пустую ладонь втирал в халат…
– …Сегодня – в руку, завтра – в ногу, потом опять в руку – другую. Когда сделаете шесть втираний, вымоетесь и придете ко мне. Обязательно. Слышите? Обязательно! Да! Кроме того, нужно внимательно следить за зубами и вообще за ртом, пока будете лечиться. Я вам дам полоскание. После еды обязательно полощите…
– И глотку? – спросил пациент хрипло, и тут я заметил, что при слове «полоскание» он оживился.
– Да, да, и глотку.
Через несколько минут желтая спина тулупа уходила с моих глаз в двери, а ей навстречу протискивалась бабья голова в платке.
А еще через несколько минут, пробегая по полутемному коридору из амбулаторного своего кабинета в аптеку за папиросами, я услыхал бегло хриплый шепот:
– Плохо лечит. Молодой. Понимаешь, глотку заложило, а он смотрит, смотрит… то грудь, то живот. Тут делов полно, а на больницу полдня. Пока выедешь, – вот те и ночь. О, Господи! Глотка болит, а он мази на ноги дает».

И если и можно было, хоть в чем-либо, причем уж ясное дело вовсе вот без всякого толку обвинить этакого простоватого мужика, так – это разве что в том, что его еще в детстве ничему путному совершенно не научили, а иначе бы он те ученые речи, хоть сколько-то лучше сумел воспринять.
Ну а так, несмотря на то, что по-своему он вполне мог быть, несомненно, толковым и действительно во всем грамотным человеком…
Однако - это касалось разве что лишь того в чем он вполне по свойски и безо всяких чужих подсказок действительно полноценно и делово разбирался.
Ну а всякие излишне мудреные разговоры для его невежественного ума были впрямь, словно об бетонную стенку сушенный горох. 

248
Да и люди однобокого подслеповато амбициозного ума тоже ведь были совершенно ни в чем нисколько не лучше!
Прочитанные кем-либо книги вполне вот могут еще оказаться той вздымающей души к самым небесам изящной ширмой, за которой сколь вольготно кому-то всегдашне сидится, а вокруг пускай себе будет сплошной железобетон, а также и все и вся до чего только тщательно станет отныне обмотано толстенной колючей проволокой.  
И именно - это затем уж планомерно и воплощается в суровые будни общественной жизни, когда вот некоторые люди с помощью книг, словно тем еще фиговым листочком, восторженно прикрывают все свои весьма изысканные «духовные начала» от всей той им крайне-то нелицеприятной социальной действительности. 
Причем все - это их безудержное и безгрешное самолюбование имело весьма ведь конкретный и самый что ни на есть вполне зрелый исток…
Литература во множество случаев раздвигает горизонты познания и делает душу утонченнее и светлее, но одновременно с этим оно порою задвигает действительность, на самый задний план, воздвигая миражи и подхлестывая желания до них более чем незамедлительно смело добраться.
Да еще уж при этом сколь искусственно и нарочито, делая из крайне невзрачной и серой обыденности, этакую исключительно безводную пустыню…
Причем, конечно, вовсе-то не все старались незамедлительно вывести народ из того до чего явно же исключительно пресловутого новоявленного египетского рабства…
Но Львом Николаевичем Толстым люди некогда столь упоенно зачитывались буквально-то, как фанатически верующие «Евангелием», что и было до самой распоследней крайности вовсе же нисколько неразумно! 
И не зря его все-таки от церкви отлучили! 
Видать было за что. 
Не иначе как, а Лев Толстой и создал ту ранее вовсе ведь и небывалую разруху в головах, о которой со сколь великим прискорбием некогда всем нам вещал булгаковский профессор Преображенский. 

249
Великий талант он кроме всех своих прочих больших достоинств еще и оказывает самое же сильнейшее этическое влияние на общество, в котором он повседневно довольно-таки обыденной жизнью живет. 
Причем собственное поколение гениально талантливого человека всегда понимает значительно лучше, нежели чем все те за ним лишь вослед постепенно с годами уж явно последовавшие.
Им все реальности прошлого века, виделись в исключительно ином ракурсе, а именно вовсе же никак не того давно ведь нынче минувшего прошлого.  
И чего тут поделаешь светлой душе Льва Николаевича Толстого всего-то, что до чего неистово захотелось так - это разве что истинного покоя, а потому и навязал он самое безудержное умиротворение всему тому на углях извечного народного недовольства, беспрестанно же бурлящему котлу широкого общественного российского бытия. 

250
А между тем был в истории российского государства, и тот  собственно вот говоря другой боевой офицер - Антон Деникин, который никак не удалился ото всех мирских забот и тревог в лично свое сколь бесценное всему его беспечно праздному сердцу имение.
И это именно он в его многотомной книге «Очерки русской смуты» размашисто махая пером, словно саблей до чего наглядно всех нас оповещает обо всех прямых и косвенных причинах застоя в русском обществе своего времени.  
«С другой стороны, армия представляла из себя плоть от плоти, и кровь от крови русского народа. 
А этот народ в течение многих веков того режима, который не давал ему ни просвещения, ни свободного политического и социального развития, не сумел воспитать в себе чувства государственности, и не мог создать лучшего демократического правительства, чем то, которое говорило от его имени в дни революции».  

251
Но разве было, хоть какое-либо дело революционерам от революции до тех назойливо кишащих конкретных задач, которые некогда вполне вот, остро стояли на повестке дня, да и тех проблем, незамедлительное решение которых им еще надобно было осуществить в той самой всегда ведь исключительно прежней России для ее самого доподлинного дальнейшего процветания?  
В тех книгах, что они читали, и писали, не было ровным счетом никакого места всякому практическому и здравому уму, а одному лишь его донельзя блекло розовому переложению на белой никогда уж ничего не стыдящейся бумаге.
А между тем отбрасывающие исключительно яркую тень величественные книжные абстракции могут еще оказаться самым наилучшим прикладным орудием в руках искрометно мыслящего, а потому и совершенно так бесслезного фанатика.
То есть именно того практика глянцево беспринципных суровых идей, что и впрямь осоловел от тяжкого труда поглощения всех тех обезличено праздных истин. 
И его и впрямь может еще распирать от самой непомерной гордости в связи со всей уж его самой неуемной сопричастностью ко всем тем нынче сколь наглядно и парадно разом-то свершающимися великими историческими событиями… 
Причем он собственно как раз уж от имени всего своего величайше идейного Я и станет ведь беспрестанно отдавать более чем бесчеловечные приказы всем своим безропотным подручным, что были попросту ослеплены ярчайшим пламенем новой чрезвычайно технически переоснащенной эпохи.

252
Мир заполнился самого разного рода железом, но самое страшное, что истинно стальными стали и сердца, идеалистически верно подкованных правителей СССР.
Да и улучшить жизнь, к лучшему попросту вот невозможно, создав чертежи нового более чем исключительно светлого будущего.
Люди не машины их сознание никак нельзя выплавлять по заранее заданному образцу.
Лучше можно сделать только обстоятельства общественной жизни, а не самих людей, как таковых.
А к тому же еще в результате полнейшего обезлюдения всего этого мира или скажем, вследствие отчаянного одичания всего ведь, как он есть человеческого рода…
Нет совсем ничегошеньки из всего того некогда столь благочестиво намеченного в необычайно светлых мечтах о потрясающе близком грядущем рае никак уж при этаком раскладе и близко тогда вовсе-то не осуществится.  
Вот чего предрекал миру Джек Лондон в его антиутопии «Алая чума»  
«Алая Чума пришла в 2013 году. Господи, подумать только! Минуло уже шестьдесят лет, и я единственный, кто остался в живых с тех времен».

Литературу в случае некоей смертоносной эпидемии, что еще, быть может, явно загонит в гроб все нынешнее человечество, очень даже с охотой примутся читать крысы, а также внимательно начнут изучать черви, и, кстати, пожалуй, что с несколько большей для себя пользой, нежели чем - это сегодня делаем мы.

253
Зато сколь уж в ней прянично и красочно и впрямь-таки создается та самая сказочная иллюзия вместо реальной жизни со всеми ее неисчислимыми коллизиями, как о том пусть и нехотя, а все же некогда написал граф Лев Николаевич Толстой в его до чего для всех нас и впрямь вот незабвенной «Анне Карениной».  
«На каждом шагу он испытывал то, что испытывал бы человек, любовавшийся плавным, счастливым ходом лодочки по озеру, после того как он бы сам сел в эту лодочку. Он видел, что мало того, чтобы сидеть ровно, не качаясь, - надо еще соображаться, ни на минуту не забывая, куда плыть, что под ногами вода и надо грести, и что непривычным рукам больно, что только смотреть на это легко, а что делать это хотя и очень радостно, но очень трудно».

254
А ведь в этом и заключается вся основная разница черт характера между тем, кто творит и всяким тем, кто радостно и праздно поглощает все плоды его тяжких трудов.
Они настолько же разны, как и те вовсе ведь между собой нисколько непохожие типы совершенно так действительно разных творческих людей.
Один беспрестанно значиться старательно думает о том, как бы - это ему одними созидательными путями, постепенно видоизменить весь окружающий мир, а другой всецело воспламенен суровой идеей сокрушить все оковы старого рабства, благочинно подпилив сами основы всего того существующего в его век более чем отвратительного ему государства.
Раз оно и впрямь замшело в своей сколь осатанелой великодержавной косности, ну а благостные перемены ждать же никого нисколько вот вовсе совершенно не станут. 
И им обязательно надо было еще настать прямо вот сразу сейчас, а никак не потом, когда быть может и будет несколько поздновато для всех тех донельзя искрометных и всеблагих изменений. 
Ну а во время безумно, бешено и безгрешно свершающихся исторических событий всей народной лютостью, как и более чем неистощимой на выдумки жестокостью всецело сладостно наслаждаются высокоразвитые, чувственно зрелые сердца, раз им нынче довелось лицезреть то самое отныне навеки поверженное оземь вековое зло.
А иногда случается и наоборот, то есть в тот самый момент, когда им следовало проявить сущую строгость, они вдруг переполняются до самых краев величайшим и явно этак более чем совершенно уж излишним человеколюбием ко всякому ближнему своему, согрешившему, вроде бы и нечаянно, можно даже сказать ненароком.  
Вот он тому самый явный пример из «Записок борона Врангеля».  
«В то время как на фронте не прекращались ожесточенные бои, в тылу армии постепенно налаживался мирный уклад жизни. В городе открылись ряд магазинов, кинематографы, кафе. Царицын ожил. Первое время имели место столь свойственные прифронтовым городам картины разгула тыла, скандалы и пьяные дебоши. Однако, учитывая все зло, могущее явиться следствием этого, я, не останавливаясь перед жестокими мерами, подавил безобразие в самом корне. Воспользовавшись тем, что несколько офицеров во главе с астраханским есаулом учинили в городском собрании громадный дебош со стрельбой, битьем окон и посуды, во время которого неизвестно каким образом пропала часть столового серебра, я предал их всех военно-полевому суду по обвинению в вооруженном грабеже. Суд приговорил есаула, известного пьяницу и дебошира, к смертной казни через расстреляние, а остальных - к низшим наказаниям. Несмотря на многочисленные обращенные ко мне ходатайства губернатора, астраханского войскового штаба и ряда лиц, приговор был приведен в исполнение и соответствующий мой приказ расклеен во всех общественных и увеселительных местах города. После этого случая пьянство и разгул сразу прекратились».

255
И это действительно тогда восторжествовала та самая истинная справедливость, поскольку с разнузданным злом нужно бы бороться со вполне ОФИЦИАЛЬНОЙ жестокостью!  
Ну а если ничтоже сумняшеся начать нетерпеливо приобщать необразованных людей к неким высшим моральным ценностям, то из их душ скоро уж обязательно само собой выпадет то самое более чем незатейливое самопожертвование ради ближнего своего или дальнего (смотря как у кого).
Внешнее возвышение над всем исключительно естественным внутренним уровнем морали, неизбежно еще приведет к утоплению совести в сущей трясине именно ведь самою собою и воспламененной демагогии.
У обычной вовсе вот не заоблачной совести есть вполне же естественные здравые корни…  
И самой естественной первопричиной всего уж героического самопожертвования никак не мог быть кем-либо исключительно надуманный полумифический альтруизм!  
Нет и тысячу раз нет, истинным к тому побудительным стимулом всегда является весьма ведь планомерно выпестованный и посильно целенаправленно переиначенный эгоизм, всего-то навсего, выходящий за рамки скотского дрожания за свою собственную и до чего только горячо некоторыми из нас любимую шкуру.  
И даже у животных в самом их инстинкте самосохранения уже явно заложена забота о потомстве, а в том числе и ценой своего собственного «бесценного» существования.  

256
Но нам природа не указ, мы ей все сами сразу укажем, а еще и покажем ей кузькину мать, раз она там и сям нам явно чего-либо более чем недвусмысленно вовсе так нисколько недодала.  
Ну а дабы вырвать силою из ее рук все то ею в своих тайниках довольно бестолково упрятанное, нам и надо было вооружиться до зубов воинственным долготерпением, да и рыть и рыть землю в поисках таинственных кладов всех еще неразгаданных нами механизмов, слепо заправляющих всем этим нашим ныне никак нелегким бытием.
Ну а во имя подобных безукоризненно доблестных начинаний еще уж должно было подняться всему вот уровню высоких технологий.
А именно это у нас и впрямь впереди где-то же явно по курсу…
Но курс этот может быть верен разве что если сколь, несомненно, вдумчиво и до конца так учитывать все рифы и мели, которые могут, в том числе и разрушить все то доселе не нами некогда созданное… 
Причем и в чем-либо довольно немыслимо малом, безусловно, проявляется и нечто главное, да и более чем неотступно немыслимо осмысленно верное…  
Во имя посильного переустройства даже и одной самой конкретной человеческой психики вовсе бы не стоило орудовать маникюрными ножницами, бездумно кромсая всю ту извечно живую плоть той извечно же простецки и безалаберно существующей жизни…
Ее надо бы анализировать, куда более щадящим и вдумчивым образом, а, не выпячивая все то весьма ведь донельзя пренебрежительное отношение ко всем бедам, что попросту нисколько неведомы всем тем, у кого жизнь в целом неизменно протекала гладко, мягко и сладко… 

257
Разумеется, что все выше сказанное можно соотнести разве что лишь к самому явному отсутствию чего-либо положительного в каком-либо с виду вполне ведь приятном и привлекательном человеке. 
А между тем вся эта его нисколько неисправимая неправильность, может быть, заключаться в одних лишь весьма неудачливо сложившихся жизненных обстоятельствах.
А потому и надо бы осторожно и одними легкими касаниями сорвать покровы с глубоких и незаживающих ран чужой души и если, они и впрямь не носят откровенно гнилостный характер, тогда явно уж собственно стоило бы еще попытаться постепенно разобраться во всех проблемах данной личности, а не ломиться слепо напролом…    
Другое дело, что для анализа злых и во всем явно исключительно низменных поступков подобные методы совершенно так не годятся, потому что о любых нисколько недостойных высокого звания человека деяниях надо бы судить строго и обезличено, а то всякая грязь она ужасно липкая и если начать капать причины задушевных подлостей и духовного мрака и невежества…
И это конечно все полностью и до самого конца справедливо, но только, пока дело действительно касаемо всяческих плохих поступков, а не самого явного отсутствия поступков хороших.  
Причем бездействие - это тоже поступок, но за бездействием в отличие от действия могут уж сами собой скрываться совершенно ведь всецело разнообразные причины.
То есть явное отсутствие даже и корней вполне вроде бы для всех нас исключительно естественного добра при всех тех к тому самых явных буквально-то выпирающих наружу изначальных задатках - это ведь нечто во всем иное, нежели чем более чем откровенно подлое недобро весьма ярко проявленное как-либо наружно.
Поскольку истинный омут зла неизменно делает себя счастливым именно за счет всех несчастий других, и это ему, безусловно, в усладу, а потому он не слеп, а воинственно пунктуально последователен во всех своих донельзя злокозненных намерениях. 
Причем даже и самое беспросветно темное невежество вполне еще возможно наделить самым явным пониманием правильных принципов жизни, а для этого следует нисколько так не пренебрегать возможностью взбаламутить весь ил чьего-либо совсем не ко времени увядшего естества.

258
Бояться соприкоснуться душою с мятежно воинственной тьмою нужно бы разве что лишь тогда, когда - это сколь неминуемо еще приведет к весьма чувствительной встряске всей своей собственной души…
То есть в том самом случае, когда чье-либо душевное уродство явно так манит за собой, а не тогда, когда оно попросту разве что весьма вот отвратительно и неприятно. 
Однако людям пьющим чистую родниковую воду из источника знаний может быть подчас исключительно же непотребно, испить из лужи, безусловно, совершенно так чужих им страданий.
Этому более чем недвусмысленно поспособствовала литература, научившая кое-кого льстивому и приземленно восторженному самолюбованию, покаянию перед всеми своими довольно-таки сомнительными идеалами и униженному умерщвлению духовной плоти, а не несгибаемости в борьбе с настоящим, а вовсе так не тем донельзя же вычурным злом. 
Весьма ведь определенного рода богоборческая писательская мысль, так и распинает душу человека на том самом новоявленном кресте.
И впрямь уж заставляя кое-кого глубокомысленно поверить в некие высшие абстрактные ценности, находящиеся где-то за самой гранью всякого воображения простого человека, и уж во всяком случае, вне всяких пределов его житейского сознания и всех-то обыденных, более чем обывательских его чувств.  

Возвышенные книжные идеалы между тем невероятно заоблачны, а потому и нисколько неприменимы в деле вполне этак стоящего того переустройства столь многогранно многогрешной человеческой натуры.  
Да вот уж еще устремясь куда-либо к недосягаемым и совершенно далеким звездам люди, не только ведь остаются фактически ведь безо всякой существенной опоры, но еще и становятся явными небожителями, едва ли понимающими, чего - это именно творится на этой до чего неизменно плодотворной всеми своими грехами земле.
При этом они сколь обязательно оказываются, буквально вот заворожены, быстрыми и плодотворными решениями каких-либо давно (словно больной зуб) наболевших вопросов.
Или вот еще что - это, несомненно, может быть и самым безупречным соблюдением всех же старых традиций.
Причем у большевистского племени второго, третьего и четвертого поколения все - это и выглядело именно ведь в духе того-то самого стародавнего религиозного ханжества.      

259  
Вот в каких самых живописных красках, описывает подобные явления классик общемировой литературы Майн Рид в его самом и вправду вот замечательном романе «Квартиронка», причем из-за минувшего с тех пор времени, они буквально нисколько вовсе так совершенно не выцвели…  
«…Новой Англии - колыбель пуританизма, где исповедуется самая суровая религия и строгая мораль.  
Но странным это кажется только на первый взгляд. Один южанин так объяснил мне это явление: Как раз в тех странах, где распространены пуританские взгляды, больше всего процветают всевозможные пороки. Поселения Новой Англии - оплот пуританизма - поставляют наибольшее число мошенников, шарлатанов и пройдох, позорящих имя американца, и это неудивительно: таково неизбежное следствие религиозного ханжества. Истинную веру подменяют чисто внешним благочестием и формальным соблюдением обрядности, и люди забывают о долге перед своим ближним; сознание долга отходит на второй план, и им пренебрегают».  

260
Советский пуританизм утверждающий, что «первым делом, первым делом самолеты» тоже ведь своего рода религиозный, ханжеский фанатизм, только уж отрицающий идею Бога, как и всякое рукотворное сотворение вселенной.  

Так что порождение им всех тех немыслимо ужасающих всякую праведную душу качеств в самой-то сущей краткости, описанных Майн Ридом и было, в принципе, делом довольно-таки естественным и, кстати, более чем, по всей своей сути, легко объяснимым.  
Создавая вымышленные иллюзии, было бы никак невозможно не «упрятать под сукно» всю ту вполне же более чем естественную человечность и истинный гуманизм.  

261
Парадное самопожертвование более чем неизбежно само собой приведет именно к тому, что почти всякий человек во всем том извечном пороховом дыму восторженных и напыщенных словопрений, безусловно, же потеряет, все то истинное, что им и вправду должно было еще изначально собственно двигать…  
Любовь и веру в будущее своей великой и величавой страны.  
Все это нарочито звеня шпорами, убивает шагающий широким строем бешеный энтузиазм, некого стадного чувства вместо веры в себя и всего того здравого мироощущения своей-то собственной ИНДИВИДУАЛЬНОЙ сопричастности к делу защиты своей родины от ее донельзя подлых и вероломных врагов.  
Единение масс под общим для них флагом, дает им единый порыв, делает их братьями и сестрами?  
Вполне может быть, что именно этак оно и есть, да только действительно надолго всего этого можно будет добиться разве что исключительно вот изнутри.
Ну, а каким-либо сугубо внешним агитационно мощным насильственным воздействием на темную и невежественную психику всех серых масс простого народа, можно лишь довести народ до полнейшей зачастую вовсе ведь нисколько нетрезвой апатии буквально уж ко всему в этом подлунном мире.  

Поскольку истинный, конечный результат может быть разве что лишь совершенно обратен всему тому сколь всеблагостно и блаженно желаемому…

262
Именно благодаря внешней яростно навязанной человеку морали он и становится сущим зверем, вовсе-то непомнящим, зачем - это именно его некогда породили на белый свет.  
И этаким фанатиком до скрежета зубовного заучившего все постулаты всей той возвеличиваемой им до самых небес правды, неизменно будет управлять не житейский здравый смысл, а особая логика того социума, который возник именно в связи со сплочением рядов пронзающим души страхом.
И всякий индивидуум боялся выбиться из строгой шеренги и не только из-за беспрестанной боязни перестать, уж блистать кристальной чистотой перед священным ликом всесильной идеи, но и потому, что одному ему было как-то совершенно непривычно и неуютно.

Ну а в особенности смерть всех вполне ведь простых человеческих навыков, как и вполне же элементарных для каждого из нас самых естественных чувств более всего при этом касается именно натур безнадежно паразитических. 
То есть тех из людей, кто всегда старается везде и во всем непременно урвать свой самый наилучший кусок из всего того довольно-таки весьма увесистого общественного пирога.  
Именно подобного рода люди и липнут к новоявленной идеологизированной власти, а также совершенно безропотно делают все, что она им только прикажет в явной надежде на то, что подобное рвение будет уж кем-либо еще сколь, безусловно, всецело оценено.
А это до чего непосредственно значит, что этаким рьяным блюстителям широких, как белое море государственных интересов при случае еще явно ведь спишутся все те сколь беспрестанно творимые ими лютые бесчинства.
Все - это несусветно кровавое несветлое прошлое будет, в конце концов, попросту свалено в нисколько никак уж вовсе так неразделимую на какие-либо отдельные части великую кучу свершений, побед и репрессий.
Ну а затем все - это по случаю и будет вполне же толково подано на блюдечке большой исторической перспективы, как трудный, но правильный процесс перевоспитания трудового народа в духе новых и ярчайше светлых идей.
Потомки, живущие в развитом индустриальном обществе, от всего этого могут, конечно, и впрямь разомлеть, да и вполне, кстати, признать все предпринятые некогда властью усилия, как жестковатые, но между тем в корне истинно верные…  
Ну а обманутый грядущим несбыточным счастьем народ верит же буквально всему разве что, пока беда гулким грохотом не нагрянет, а как нагрянула она, так и вера в нем ломаться разом уж начинает, словно та еще яичная скорлупа…  

263
А ведь и вправду «вылупившиеся из скорлупы извечно скрывавших от них весь реальный мир иллюзий» люди быстро затем начинают прозревать, и, в конце концов, они обязательно же осознают, что весь великий инкубатор славных идей… всего-то лишь зловонная яма… 
Ну а от подобных выводов и до реальной измены окажется вовсе ведь явно недалеко… 
Великая Отечественная Война является самой наилучшей демонстрацией более чем наглядного проявления самого уж доподлинного отношения советской власти ко всему своему народу.    
А потому та отчаянно трусливо спрятавшаяся за чужими спинами безумно смелая (на словах) партократия сколь яростно тогда доказала всю свою способность, нести смерть, прежде всего, именно своим и разве что только одним лишь явно своим.
ЕЕ основным стимулом к действию было сущее нагнетание всеобщего, всепоглощающего страха перед наказанием за невыполнение любого даже и откровенно самодурского, спесивого приказа всякого штабного начальства.
Причем смерть солдатская, да и офицерская тоже, была тем ужаснее, чем ближе она оказывалась к тому монстру в человеческом облике, которого им и впрямь неукоснительно надлежало ревностно и стойко доблестно защищать.    

264
А впрочем, власть Сталина еще ведь совсем не была столь и впрямь до самого конца во всем уж плохой. 
И если бы у власти оказался, кто-нибудь другой трудовые лагеря могли бы стать основным пристанищем для 60 процентов населения СССР.
Человеческого сердца у многих господ большевиков, практически не было никакого - у них вместо него были твердые, словно гранит фанатически скроенные убеждения… 
А чего вообще еще было нужно, чтобы бесслезно и безэмоционально отдавать приказ о самом бессмысленном расстреле ни в чем зачастую нисколько неповинных людей?
Да и во время ВОВ, они себя проявили самым должным большевистским образом…
Отборные кадры процеживали окруженцев сквозь мелкое сито фильтрационных лагерей.
И уж весь этот их несгибаемый прямолинейный характер еще явно будоражила гордая стать верного выбора партии, назначившей именно их безгрешных и пламенных на эту сколь исключительно исторически важную должность.

Ведь это им людям с кристально чистой от всяческих слюнявых сомнений душой и было безотлагательно доверено отстреливать и отстреливать паникеров и дезертиров, а если у кого из них рука и дрогнет, то тотчас его самого вмиг отправят на весьма же, как всегда недалекий и впрямь-таки убийственный фронт.
А между тем сама мысль о чем-либо подобном у многих из тех «правильных ребят» тут же приподнимала жесткую шерстку на загривке.

265
Всем тем подлым и низколобым людишкам было до чего только наспех внушено, что это, они и есть первый эшелон защиты родины, а на передовой в жуткой грязи, темени и крови возится тот второй, который только распусти – тут же, они все как один по своим домам, да огородам разом разбредутся.  

Приказ «Ни шагу назад» - это самый верх «чиновничьего оккультизма» все у них на бумаге было вовсе не так, как оно тогда и вправду имелось в той самой доподлинной и настоящей действительности… 
Просто всего лишь, за землю родную разом костьми лечь - это явный призыв муравьиной королевы к ее безропотным защитникам безмозглым насекомым.  
И кстати, разумное геройство во время всеобщей паники, это тоже тот еще нонсенс, поскольку человек он как-никак неизбежно ведь животное стадное. 

266
Во время всеобщего разгула осатанелой анархии выходит наружу все наиболее исподнее во всей человеческой натуре.
Ну а между тем то наиболее главное, что и впрямь ведь должна была прививать возвышенная литература, так это умение вовремя подавлять бунт звериных и скотских инстинктов, дабы в нужный момент разом отсечь все корни людского малодушия, не проливая при этом целые реки напрасной крови. 

Поспособствовать этому вполне ведь могли великие писатели 19 столетия, да только до чего уж, они болезненно самоустранились от этакой архиважной задачи, еще и подлив масла в тот и без того безмерно великий пламень человеческих страстей. 

267
Надо ведь было Льву Николаевичу Толстому, столь неистово выдавливать из себя раба, дабы совсем не иначе, а непременно сделать грядущее советское рабство фактором вовсе уж нисколько неотделимым от всей так или иначе существующей тогдашней действительности.
То есть совсем не иначе, а стало - это тогда самой неотъемлемой частью общественного сознания буквально вот целой исторической эпохи.  
Прививать какие-либо иные принципы жизни было бы явно нисколько нелегко, а в том числе и потому, что правильная дорога всегда тяжела и трудна для всякого того, кто медленно бредет по ней.  
И куда легче на лихой тройке унестись ввысь, да и громыхать оттуда, как Зевс молниями, метя при этом во все греховное и духом несветлое.  
А ведь надо было Льву Толстому всегдашне жить именно умом, а не неистово бьющимся сердцем, или еще некими явно так извне позаимствованными чужими мудрстваниями, из тех-то самых, что всецело были оторваны от всякой исконно русской почвы.  
Но тогда уж пришлось бы ему не только раба из себя до чего прямодушно выдавливать, но и еще идти против течения, что гораздо тяжелее, чем во всем и всегда ему радостно следовать. 

268
Однако в этом и проявляется рабство большой души, а Лев Толстой зачастую во всем интуитивно следовал за пороками своего века, как, впрочем, и все другие деятели добра его доподлинно великой державы, однако чего тут поделаешь, сколь многие из них, были совершенно так безо всякого царя в голове.  

Да только мог бы всеми нами любимый Лев Николаевич (если бы конечно того захотел) вдруг ведь взять, да действительно обеспокоиться о почти бескровном преодолении барьера разнузданной дикости, той навеки нынче прежней Россией…  
Она же себе чуть было хребет не сломала, причем как раз таки возле самого финиша, который явно еще мог бы ее возвеличить, в том-то самом совсем уж ином вовсе вот не воинственно имперском плане!  

269
Деникин в его книге «Очерки русской смуты» весьма размашисто пишет о том, во что – это именно обошлась интеллигенции в России, вся та до чего и впрямь великая ее любовь к довольно-таки изнеженной и обласканной идеалистической литературой себе.
Ну а в особенности учитывая всю ее бьющую совсем вот через край европейскую глубокомысленную утонченность.
Однозначно до чего наглядно выражавшуюся во всей-то весьма изысканной ее предрасположенности ко всяческим сладкоречиво высказанным мыслям, а также еще и во всегдашнем ее устремлении к внутреннему, ничем и никем нисколько никогда не нарушаемому покою.
Вот они его слова.  
«Одно бесспорно, что аграрная реформа запоздала. Долгие годы крестьянского бесправия, а нищеты, а главное, - той страшной духовной темноты, в которой власть и правящие классы держали крестьянскую массу, ничего не делая для ее просвещения, - не могли не вызвать исторического отмщения».  

А все - это от одного лишь сколь же большого желания, нисколько вот вовсе никогда не пачкаться буквально-то ни в какой грязной возне во имя грядущего, куда явно значительно более благополучного переустройства всего нынче-то вообще уж существующего бытия.
Ну а зато без сомнения жить в великом единении со всем своим навеки любимым, родимым краем!  
Чехов в его рассказе «В родном углу» полностью и до конца вполне вот наглядно раскрывает данное устремление российской интеллигенции.  
«О, как это, должно быть, благородно, свято, картинно - служить народу, облегчать его муки, просвещать его. Но она, Вера, не знает народа. И как подойти к нему? Он чужд ей, неинтересен; она не выносит тяжелого запаха изб, кабацкой брани, немытых детей, бабьих разговоров о болезнях. Идти по сугробам, зябнуть, потом сидеть в душной избе, учить детей, которых не любишь, - нет, лучше умереть! И учить мужицких детей в то время, как тетя Даша получает доход с трактиров и штрафует мужиков, - какая это была бы комедия! Сколько разговоров про школы, сельские библиотеки, про всеобщее обучение, но ведь если бы все эти знакомые инженеры, заводчики, дамы не лицемерили, а в самом деле верили, что просвещение нужно, то они не платили бы учителям по 15 рублей в месяц, как теперь, и не морили бы их голодом. И школы, и разговоры о невежестве - это для того только, чтобы заглушать совесть, так как стыдно иметь пять или десять тысяч десятин земли и быть равнодушным к народу. Вот про доктора Нещапова говорят дамы, что он добрый, устроил при заводе школу. Да, школу построил из старого заводского камня, рублей за восемьсот, и "многая лета" пели ему на освящении школы, а вот, небось, пая своего не отдаст, и, небось, в голову ему не приходит, что мужики такие же люди, как он, и что их тоже нужно учить в университетах, а не только в этих жалких заводских школах».

270
Вот уж и впрямь наотрез отказывался понимать, милый доктор Чехов, тот сколь непреложный факт, так и глаголющий всем нам о том, что, то единственное и вполне, кстати, естественное состояние души человека – оно-то и есть та сельская среда, в которой он повседневно живет, да и кует все свое мелкое человеческое счастьице.
Может быть, и не надо бы его от нее столь без устали отрывать, а в особенности той весьма ведь целенаправленной, суровой и грубой силой? 
Кто достоин тот свое и так возьмет, да и брал же безо всяких тупо исходивших слюной пропагандистов некоей чисто абстрактно значительно лучшей жизни. 

Однако уж надобно было Чехову сразу так все сколь глубокомысленно разом переиначить, дабы затем более чем незатейливо создать того искусственно счастливого человека с ценностями во всем явно так отличными от тех, что некогда были у простого и поистине незадачливого крестьянина.  
Лично ему был непременно нужен некто иной - озаренный зарницей возвышенных идей, где-то искрометно мелькнувших на самом горизонте, но еще ведь крайне далеких от нас, словно мираж в безводной пустыне.  
Его, понимаешь ли, вовсе не устраивало, чтобы все мужики в начальных школах азам грамоты обучались, ему значит каждому разом подавай по университетскому образованию, разумеется, что ради одного лишь исключительно эфемерного равноправия, а вовсе не просто так от той сколь воинственно и беспристрастно слащавой, самосозерцательной спеси. 

271
А между тем большой писатель Александр Куприн приводит вполне вот стоящий упоминания пример, как - это все-таки тяжело было тем из века в век необразованным людям выходить на дорогу знаний, где им буквально все было внове и совершенно же непонятно, как оно там и чего.  
Куприн «Олеся»  
«Ярмола никак не мог представить себе, почему, например, буквы "м" и "а" вместе составляют "ма". Обыкновенно над такой задачей он мучительно раздумывал минут десять, а то и больше, причем его смуглое худое лицо с впалыми черными глазами, все ушедшее в жесткую черную бороду и большие усы, выражало крайнюю степень умственного напряжения.  
- Ну скажи, Ярмола, - "ма". Просто только скажи - "ма", - приставал я к нему. - Не гляди на бумагу, гляди на меня, вот так. Ну, говори - "ма"…  
Тогда Ярмола глубоко вздыхал, клал на стол указку и произносил грустно и решительно:  
- Нет… не могу…  
- Как же не можешь? Это же ведь так легко. Скажи просто-напросто "ма", вот как я говорю.  
- Нет… не могу, паныч… забыл…»  

А между тем, этот человек с лесом и землей был подчас во всем на ты, а потому и мог он о ней действительно знать многое из того, чего может даже и знаменитому профессору ботанику далеко не всегда было о ней доподлинно же известно. 

272
Из века в век все, то, что ранее было слишком сложным почти, что для всех и каждого, затем весьма ведь незаметно более чем значительно разом упрощается.  
Вот, уж, к примеру, самые основы геометрии - 2000 лет назад, то, что сегодня изучают все в 7-8 классах общеобразовательной школы, было некогда чем-то навроде высшей математики, а потому и овладеть этакими невероятно сложными знаниями в те сколь ныне далекие времена могли лишь, пожалуй, довольно немногие.  
Да даже и 150 лет назад изучение начал алгебры, тоже ведь было делом сколь еще весьма трудоемким, а потому и переход от цифр к буквам занимал в четыре раза более времени, нежели чем он у нас занимает сегодня.  
Вот он тому лишь самый малый пример.  
Александр Куприн «Яма».  
«Это неизбежно.  
Вспомните, Лихонин, как нам был труден переход от арифметики к алгебре, когда нас заставляли заменять простые числа буквами, и мы не знали, для чего это делается».  

А делается - это в том числе и затем, чтобы сколь понадежнее приучить детей к тому самому в корне иному чисто абстрактному мышлению, ну а быстро - это нисколько вот вовсе совершенно так не происходит.  

273
Да и вообще вся проблема, с некоторыми излишне уж мечтательными людьми именно в том и состоит, что они, пожалуй, действительно искренне верят, что можно разом все видоизменить в один единственный день, не тратя на то безо всякого остатка все силы всего своего довольно, пока еще весьма и весьма недалекого поколения.
А между тем, насильно устремив серые массы в некий, пока еще совершенно вот призрачный завтрашний день только-то и возрождаешь все те страшные яви всеобщего нашего дня позавчерашнего.   

И откуда только вообще вот взялась на Руси вся эта тяга к этакому быстрому, исключительно извне навязанному преобразованию и безотлагательной (на одних лишь красивых словах) отмене всех тягот отныне разом ясное дело полностью так прежнего бытия?  
А все - это вполне естественно, что от одних тех книг европейских авторов огненосцев нового света в самой древнейшей, обыденной полутьме.  

274
В России все эти донельзя слащавые благоглупости были к тому же еще изрядно утрированы, а также и несколько извращены самым что ни на есть буквоедским их пониманием.  
Похоже на то, что достопочтенный писатель Чехов, попросту до чего только благодушно пожелал, чтобы рабочие и крестьяне учились в университетах, а интеллигенция наоборот пол подолом низко кланяясь протирала, дабы ей далее из народа нисколько бы более вовсе никак уж не выделяться.  

Эта тенденция весьма так наглядно прослеживается ни в каком-либо одном из его поздних произведений, а потому и не может она быть одной лишь досадной оплошностью или скажем еще сущей случайностью.  
И именно в этом Чехов и видит тот самый крест, который, как оказывается, и должны были нести на себе все те в своей совокупности вполне ведь развитые люди, дабы всенепременно еще когда-нибудь наступило то самое всеобъемлющее и всеобщее благоденствие.  
Все ведь должны были по его воззрениям совершенно так безотказно трудиться, и всем до единого полагалось быть во всем вполне же однозначно полезными членами общества, ну а это два конца одной и той довольно-таки острой палки. 

275 
В то самое время как нет же ничего важнее того, чтобы те самые высокие государственные должности не обсиживались всевозможными взяточниками и наследными казнокрадами, а тупицы и бестолковые невежды силовыми структурами блаженно бы радостно не командовали…  
Однако про все - это в творчестве Чехова, лично ведь автору этих строк, почти так ничего собственно нисколько же вовсе совершенно не попадалось.  

У него может, и есть, хоть чего-либо еще кроме четырех коротких юморесок «Мелюзга» «Надлежавшие меры» «Разговор человека с собакой» «Ушла».  
Однако о таких вещах надо было сочинять целые повести и как раз таки в этом аспекте и надо было обличать все российское общество, а не отыгрываться на бездельниках, и, кстати, вовсе-то не склонять людей интеллектуального труда - к труду более чем для них во всем бессмысленному - физическому. 

276
Ведь оный нисколько не облагораживает саму душу человека, а скорее, наоборот, во всем он ее безмерно закабаляет, тем более что результат всеобщего труда подчас и впрямь безнаказанно буквально подчистую разворовывается, раз повсюду взяточничество, кумовство, невежество чиновников в делах, которыми они сколь бестолково, но по-заправски делово повсеместно заправляют.  
Вот уж кого бы Чехову пронзить своим острым гусиным пером, так нет же, ему, понимаешь ли, бездельники житья никого не дают сущей своей бездумной и безыдейной праздностью.  

Ну а такие его рассказы как «Неприятность» и «Шило в мешке» погоды никак совершенно не сделали!  
Вот еще один яркий пример из его позднего творчества.  
Чехов «Невеста»  
«Вчера Саша, ты помнишь, упрекнул меня в том, что я ничего не делаю, - сказал он, помолчав немного. - Что же, он прав! бесконечно прав! Я ничего не делаю и не могу делать. Дорогая моя, отчего это? Отчего мне так противна мысль о том, что я когда-нибудь нацеплю на лоб кокарду и пойду служить? Отчего мне так не по себе, когда я вижу адвоката, или учителя латинского языка, или члена управы? О матушка Русь! О матушка Русь, как еще много ты носишь на себе праздных и бесполезных! Как много на тебе таких, как я, многострадальная»!  

277
Вот уж действительно слезы в три ручья как у Ярославны ей-богу!  
А между тем то сколь и впрямь немалое наличие людей, проживающих свое состояние в западном мире, вовсе вот никак не мешает ему всецело более чем отрадно процветать.  
Да, там действительно имеются такие люди, что получили от предков весьма солидное наследство, и этак-то тихо и бесцельно, они его день за днем, год за годом и проживают, попросту же медленно прожигая всю свою жизнь.  

А, кроме того, там более чем неизменно хватает и тех профессиональных безработных, что живут за счет государства всю свою сознательную жизнь.  
И в прежней России тоже были те еще растяпы, фаты и моты, из числа тех, кто, в самый короткий срок в пух и прах проматывали все свое состояние, однако крестьяне весьма ведь обширных областей России вовсе не поэтому по временам, в сущности, до самого вот последнего истощения доходили.

278
Причину их великих и безвинных страданий более чем полновесно описал Салтыков-Щедрин в его книге «История одного города»  
«Не то что в других городах, - с горечью говорит летописец, - где железные дороги не успевают перевозить дары земные, на продажу назначенные, жители же от бескормицы в отощание приходят».  

И то вовсе не злая сатира, часто до чего безмерно переполненная презрения к своей отчизне, а потому и подчас беззастенчиво привирающая Бог весть чего ради одного лишь красного словца… 
Нет, уж описанное выше положение вещей, действительно ведь было тогда практически повсеместным и вполне однозначно самым-то житейски обыденным.  
Никому бы не стоило столь бесцельно идеализировать ту старую Россию, исторические корни большевизма, они в ней самой и есть, если еще при том злосчастном царизме, народ повсеместно голодом морили, во времена бескормицы, в самом массовом порядке, вывозя заграницу зерно, вполне тогда могшее спасти до чего многие и многие людские жизни.

279
Ну а сам переход денежных средств из беспутных рук в путные, то уж дело вовсе не «пожароопасное» а оттого, если незадачливый герой рассказа Куприна Гуга Веселов (именно таково названия самого рассказа) всего в итоге лишился, то от этого все промотанные им имущество нисколько не пострадало, а может чего и выиграло. 
Вот он отрывок из этого произведения Куприна.  
«Встречался я с ним, правда, очень редко, еще в то время, когда он проедал и пропивал несколько наследств: дядино, мамино, папино, тетино, двоюродных бабушек, - наследств, в виде каменных домов с суточными номерами, трактиров, торговых бань, даже чуть ли не публичных заведений. Много рассказывали в городе, а иногда и в печати об его диковинных, чисто по-русски несуразных кутежах, в которых смешивались остроумие с жестокостью, грязь с изысканностью, издевательство с трогательными порывами».  

Но то к делу вовсе ведь никак не относится, питейные заведения всего мира всегда полны всякого рода племени беспечными гуляками часто посредством этого теряющими не одно только свое человеческое достоинство, но и все действительно имеющиеся у них достояние, однако то еще вовсе не беда для всего остального общества в целом. 

280
То, что действительно неистово грозит скорой и лютой смертью всякой государственности в буквально любой стране мира так это уж то самое абсолютное безверие, а также коррупция и своеволие из-за полнейшего отсутствия надлежащего четкого контроля центральной власти над всеми ее мелкими наместниками на местах.
Ведь совсем оно не иначе, а при таких делах любые управляющие общественными делами (как бы они далее не назывались), несомненно, становятся сущими царьками и только от их благоволения и будет зависеть всякое, хоть сколько-то благополучное обустройство всего уж существующего общественного быта.

Причем всем гражданам вполне вот и впрямь надлежит при этом-то собственно помнить, что на дворе нынче эпоха весьма услужливых холуев, униженно с протянутой рукой просящих у начальства, словно милостыню права чего-нибудь сделать, а на дверях оного начальства все также подчас незримо высвечивается надпись (без вызова никому не являться).
Ведь безвременно и вечно в России  царствие все тех же совершенно напрасных надежд в условиях несказанно суровых будней родного края, как и полновесного мученического венца, всякому в его раздольных пределах извечно (перед всем своим начальством) неправому творению божьему.
А оно не просто всегда безукоризненно право, но еще и оскорбительно воинственно воздев руки к небу за все и вся буквально-то разом в ответе… 
А потому благочинно сурово оно и впрямь подчас сродни Всевышнему в своих совершенно непревзойденных возможностях, беспощадно карать всех ему даже и немного непокорных.

281
Причем явление - это вовсе не новое революция только лишь явно обострила все те еще довольно-таки старинные социальные противоречия и придала, разве что весьма этак существенно большей подобострастности и абсолютной непроницаемости сколь многим новоявленным слугам народа.
Однако вместо того, чтобы создавать именно для нее вполне благодатную почву великие классики общемировой литературы, несомненно, могли бы заняться всеми текущими проблемами своего родного угла.
А к тому же еще и не вытравливая беспощадно сам ведь дух всяческой общественной и личной праздности.
Да и навеки треклятое угнетение вовсе так никому не следовало столь уж безудержно поносить, будто бы сходу поменяв знамя и власть, его и вправду можно будет низвергнуть навечно в ад.
А между тем все тут дело было в исключительно иных вещах и крайне во всем болезненных факторах, которые между тем совершенно не изжиты буквально вот и сегодня.      

И это именно воровство и коррупция в нигде более ведь невиданных масштабах, и послужили первопричиной довольно многих из российских бед.
Но отнюдь не наличие на ее земле донельзя праздных людей, которые бы никак не сумели (даже и при всем своем желании) разом вместить в себя поболее одного обеда или тем паче чересчур плотного ужина.  

282
Вовсе не в них тут все было дело, а куда вернее главная беда заключалась именно в тех вконец зажравшихся чиновниках, которым и впрямь было нипочем иметь у себя в загашнике столько золотых украшений, что хватило бы и на добрую сотню рук и все им будет только мало, да мало…  
А между тем этакая безразмерная алчность, а также и более чем сладостно сытая неразборчивость в средствах по достижению средств к достатку во всем до чего уж еще явно смогут дотянуться чьи-либо волосатые лапищи, никак так не волновала ни Чехова, ни Льва Толстого, ни даже Достоевского.    
Им бы все только с нежнейшими идеалами в чехарду беспрестанно слепо играть, а они милые все заблудшие души сами-то собой на свет Божий разом ясное дело наощупь и выведут. 
  
В сплошном розовом тумане ослепительно радужных надежд на некое исключительно иное более светлое грядущее разом утопнет всякое иное доподлинно благочестивое, здравое начало.  
Причем уж в особенности, именно этак оно и происходит как раз вот тогда, когда самые разрозненные мысли из полуразумной, плохо обдуманной логически теории незамедлительно разом превращаются в некое довольно-то незатейливое руководство к самым конкретнейшим действиям в более чем обыденной практике, повседневного общественного бытия. 

283
Ну а весьма прозорливый душка Чехов сколь нарочито и незатейливо пытается буквально весь же человеческий род разом ведь научить уму разуму в самых беспрестанных и рьяных поисках, куда явно лучшей доли вне того столь извечного осоловелого безделья и донельзя тупой воинственной полупраздности… 
Все это, как и понятно он вполне всерьез вознамерился вытеснить искрометным светом проникновенно благих идей… 

Ну а несколько все же спустя другой великий лекарь душ человеческих достопочтимый доктор Булгаков почти так всегда всеми мыслями и душою неизменно стремился посеять в народе сущие семена разума, чувственности, мечтательности, одухотворенности, а также и истинно благой человечности… 

284
Причем надо бы и то напрямик разом заметить, что между Чеховым и Булгаковым есть еще одна широчайше во всем существенная разница.  
С одной стороны, оба они весьма вот принципиальные российские писатели идеалисты, да только при этом совершенно так различного плана.  
Чехов идеалист, выражает общее мнение определенного круга людей, при этом вполне справедливо рассчитывая, что они сколь высоко все - это явно оценят, и как уж только рьяно превознесут весь его великий талант до самых седьмых небес.
Этим и впрямь безмерно взлелеяв все его творческое мастерство, да еще и всеми своими светлыми думами, воздав ему вполне должную мзду за то, что он столь четко отобразил все их наиболее заветные чаяния и добропорядочные мысли.  
Заодно может, и от туберкулеза его, хоть сколько-то излечат, приложив к тому буквально все возможные и невозможные силы всей их благороднейшей души, да и ученейшего интеллекта.  

А Булгаков идеалист гнет свою твердую линию, будучи весь обуян весьма немалым страхом и сущей тревогой, невольно-то ежечасно, лишь о том и раздумывая, как бы - это за все труды тяжкие не услали бы его на Соловки или вообще ведь разом не применили бы к нему высшую меру большевистской социальной защиты.  
Но он своею железной волей явно преодолевает всю ту до чего подлую одержимость, мелко дрожащей боязни за свою родимую в крапинках шкуру, а потому и пишет он в своих книгах, именно то, что он действительно думает о своей до чего только тоскливой и, безусловно, зловещей эпохе. 
И надо бы прямо заметить, что Михаил Булгаков вовсе-то никак не рассчитывал на какие-либо прижизненные лавры, а разве что не слишком самонадеянно надеялся, хоть сколько-то уберечься от всех тех неуемных преследований той наиболее жестокой власти за всю до сих пор нам известную историю человечества.  
Его ведь на деле спасла одна лишь, безусловно, во всем иррациональная любовь совершенно вот бескультурного вождя к его на долгие века величайшему творчеству!

285
И этак-то вновь и все о том же! 
Чехов идеалист (в последние восемь лет своей жизни) буквально жаждет насилия и сущего принуждения над всякими недостойно и неправедно живущими людьми.  
Булгаков идеалист этого вовсе не требует, а по полному праву возмущается самим-то, как есть существованием всех тех более чем определенных социальных явлений, при этом не так чтобы, очень глумясь над чьей-либо самой конкретной внезапной гибелью. 
В то время как «наш добрый Чехов» однажды ведь попросту прямо подчеркивает в конце своего довольно-таки коротенького повествования рьяное желание своего героя взять бы, да самому повеситься на первом уличном фонаре.  
Как это было в его рассказе «В Москве»  
А это уж абсолютно разные вещи! 

Кроме того, разница меж ними еще и в том, что Булгаков вовсе не видит весь этот мир однозначно лишь черно-белым, ну а подобный идеализм весьма и весьма несомненно для всеобщего дела добра действительно так всецело полезен.  
К тому же самодовольное тщеславие российской интеллигенции тоже вот явный подарок Чехова его сколь многочисленным читателям и ярым почитателям его (безо всяких кавычек) великого таланта!  

286
И вполне возможно, что генерал Деникин издал свою «Московскую директиву» как раз ведь находясь под сколь сильнейшим гипнотическим влиянием всего позднейшего творчества Антона Палыча Чехова, а уж в особенности трех его весьма судьбоносных пьес… 
Он же в них до чего вот безмерно благодушно насаждает буйную фантазию возвышенного духом отторжения от всего того навеки прежнего и ныне полностью изжитого… и сколь сладостно и упоенно он и впрямь-таки уговаривает всех разом ринуться в Москву за исполнением всех своих самых немыслимых ожиданий.  

Генерал Деникин, как оно очевидно, и сам того, скорее всего, попросту совершенно не ведал, а чего - это на него и всех его генералов вдруг разом уж внезапно нашло.  
Зачем - это ему столь ведь сразу понадобилось буквально все свои силы разом же бросить именно на захват Москвы, но то дело ясное «закодировал» его Антон Палыч своими инсинуациями об отъезде в столицу, как, и все его самое ближайшее окружение.

287
Ну а кроме всего остального, прочего - медленной смертью, умирающий гений Чехов оказал до чего только явственно негативное, да и вполне так однозначно расхолаживающее воздействие на душу всех его многочисленных современников, почитателей, а тем паче всех тех посетителей тогдашних театров.
В них ведь тогда отродясь не имелось никаких весьма существенных усилителей звука, а потому и вся правда о грядущем всеобщем труде кричалась со сцены впрямь-таки благим матом. 
И к чему уж все - это привело в том самом истинно конечном своем итоге? 
Революционную эпоху подготовили духовные вожди интеллигенции, как и всего как он, есть донельзя же простого народа.  
Смирение и чувственное отторжение от всего того старого и замшелого собственно и привело к тем неописуемо никакими словами и впрямь уж самым чудовищным последствиям. 
То есть там, где надо было только ведь и всего голос свой слегка приподнять или если выбора нет, безо всякой жалости повесить нескольких совсем не в меру зарвавшихся дебоширов, ничего существенного сделано вовсе-то не было.  
Причем речь никак не идет о самих, как они есть беспутно революционных временах, а именно об эпохе им всецело до чего только беспечно предшествовавшей. 
Ну а в революцию все те прежние тенденции только лишь крайне неприглядно и гадко безмерно во всем донельзя усилились.
Вот чего пишет об этом Барон Врангель в его «Записках»  
«На заседание Краевой Рады прибыл, кроме генерала Покровского и полковника Шкуро, целый ряд офицеров из армии. Несмотря на присутствие в Екатеринодаре ставки как прибывшие, так и проживающие в тылу офицеры вели себя непозволительно распущенно, пьянствовали, безобразничали и сорили деньгами. Особенно непозволительно вел себя полковник Шкуро. Он привел с собой в Екатеринодар дивизион своих партизан, носивший наименование "волчий". В волчьих папахах, с волчьими хвостами на бунчуках, партизаны полковника Шкуро представляли собою не воинскую часть, а типичную вольницу Стеньки Разина. Сплошь и рядом ночью после попойки партизан Шкуро со своими "волками" несся по улицам города, с песнями, гиком и выстрелами. Возвращаясь как-то вечером в гостиницу, на Красной улице увидел толпу народа. Из открытых окон особняка лился свет, на тротуаре под окнами играли трубачи и плясали казаки. Поодаль стояли, держа коней в поводу, несколько "волков". На мой вопрос, что это значит, я получил ответ, что "гуляет" полковник Шкуро. В войсковой гостинице, где мы стояли, сплошь и рядом происходил самый бесшабашный разгул. Часов в 11 - 12 вечера являлась ватага подвыпивших офицеров, в общий зал вводились песенники местного гвардейского дивизиона и на глазах публики шел кутеж. Во главе стола сидели обыкновенно генерал Покровский, полковник Шкуро, другие старшие офицеры. Одна из таких попоек под председательством генерала Покровского закончилась трагично. Офицер-конвоец застрелил офицера Татарского дивизиона. Все эти безобразия производились на глазах штаба главнокомандующего, о них знал весь город и в то же время ничего не делалось, чтобы прекратить этот разврат».

И далее  
«Казавшийся твердым и непреклонным, генерал Деникин в отношении подчиненных ему старших начальников оказывался необъяснимо мягким. Сам настоящий солдат, строгий к себе, жизнью своей дававший пример невзыскательности, он как будто не решался требовать этого от своих подчиненных. Смотрел сквозь пальцы на происходивший в самом Екатеринодаре безобразный разгул генералов Шкуро, Покровского и других. Главнокомандующему не могли быть неизвестны самоуправные действия, бесшабашный разгул и бешеное бросание денег этими генералами. Однако, на все это генерал Деникин смотрел как будто безучастно». 

288
Ясное дело, что подобные вещи весьма ведь немало портили буквально-то всяческие добропорядочные взаимоотношения служивых людей со всем тем несоизмеримо их всецело превосходящим местным гражданским населением, а потому они до чего еще затем поспособствовали совершенно безнадежно во всем назревшему развалу белой армии где-то глубоко изнутри.  
И кстати, разбрасываются, как правило, одними лишь шальными деньгами, а такие гроши сами по себе ни на кого с небес совершенно не падают - из-за них порою приходится всяческих до неприличия скаредных людей на небо разом отправлять, поскольку со своим кровным, они расстаются с самой безнадежно уж крайней так неохотой…
Причем у того, кого господа англичане  сколь однозначно самым ведь неброским росчерком пера безо всякого стеснения назначили верховным правителем России, дела обстояли, еще, куда только исключительно хуже, чем у генерала Деникина, а именно поэтому сибирский фронт и развалился тогда собственно первым.  
Мистер Колчак, вообще был довольно-таки самоуверенным держателем акций высших имперских принципов, а также до чего, несомненно, сколь придирчиво он придерживался вполне ведь исключительно азиатских нравов.  
Причем как оно, безусловно, так очевидно возомнил он себя попросту же истинным римлянином, а для древнего римлянина залить восставшую провинцию кровью, было делом чести мужества и славы.

289
Все его подчиненные были с ним, конечно полностью так, заодно, раз сама по себе их весьма благовидная конечная цель попросту явно уж затмевала буквально любые ранее и немыслимые зверства, что только могли иметь место во время преображения всего намеченного в чьих-либо изрядно суровых планах во вполне реальную пасторальную действительность.  
Всему тому в самый наглядный, хотя между тем и самый неприглядный пример вполне уж можно взять мысли полковника Турбина из бессмертной «Белой Гвардии» Булгакова.  
«Вернулся старший Турбин в родной город после первого удара, потрясшего горы над Днепром. Ну, думается, вот перестанет, начнется та жизнь, о которой пишется в шоколадных книгах, но она не только не начинается, а кругом становится все страшнее и страшнее».  

А все дело тут было именно в том, что буквально катастрофически коварное зло не может же вынырнуть попросту совершенно ведь неоткуда, оно очень долго точит свои и без того острые зубы, медленно и исподволь подготавливая почву для всех своих только же некогда еще грядущих свершений.  
А между тем еще Грибоедов в его «Горе от ума» вопрошал:  
«Когда избавит нас творец  
От шляпок их! чепцов! и шпилек! и булавок!  
И книжных и бисквитных лавок!..» 

290
И почему - это они столь во всем, безусловно, претили его до чего только исключительно яркому литературному герою?  
Не потому ли, что в них сколь, несомненно, было заложено еще изначально ведь расхолаживающее все же вокруг злое начало, крайне вот беспредельно отдаляющее жизнь высшего света ото всех тех бескрайних российских просторов?  

Целые поколения выросли на суконных и пряничных сказках о сладкой жизни вместо ее действительно беспробудно невежественных, а потому порою и до чего только неприглядных реалий.  
А потому и все те, кто должны были деятельно направлять невежественных людей в ту вполне разумную и праведную сторону оказались на деле сколь же бесхребетно слабыми, а зачастую и донельзя беспомощными.  
Вот как раз из-за этого, и захлестнула их волна хамства, невежества и впрямь вышедшего на войну со всем своим собственным народом, ну а с чьей - это нынче было стороны, то, увы, было далее совершенно так вовсе нисколько неважно. 
Сторону ее и поменять было вовсе не грех, раз явно уж намечается тенденция к тому, что партия никак не идет в ничью (то есть территории враждующих сторон всенепременно вскоре соединятся в никем более на части нераздираемое целое), а нам до чего важно оказаться именно на стороне побеждающих.  

291
Но может интеллигенции все-таки следовало, хоть сколько-то ближе оказаться к народу, ну а для этого явно уж было потребно несколько так поменее чураться его невежества, как и абсолютнейшей его до чего несусветно осоловелой простоватости?  
А между тем даже и на фронтах Первой Мировой войны, где вот точно солдаты и офицеры сближались на самое максимально близкое расстояние, между ними все также зияла точно та же глубочайшая пропасть, отделяющая утонченную европейскую культуру от российского внешнего беспросветного бескультурья.  

Генерал Краснов весьма уж красочно повествует в его книге «От Двуглавого Орла к красному знамени» о том, как благородные господа офицеры благочестиво умилено проводили некие вечера чтения для солдат, да только дело то было единственное, что… полнейшим следствием надуманных, европейских представлений буквально обо всем на этом бескрайне широком белом свете.

292 
Оно явно послужило одним лишь черновым вариантом непременно затем еще последовавшего идеологического зомбирования невежественных масс и поныне наивно во всем безыскусно доверчивого народа.  
А между тем то, что тогда и впрямь было жизненно необходимо так - это ведь проводить вечера грамотности (и присутствие на них должно было быть исключительно добровольным), ну а затем и раздавать книги всем же значится тем того знамо дело желающим.  
Однако господам офицерам с этаким делом возиться, было бы совершенно вот не с руки, поскольку сие им вовсе-то никак тогда не пристало! 
А уж давать в грязные, мозолистые руки черни свои книги!  
То ведь и вправду был бы сущий нонсенс. 

Разница между четким пониманием хода всей войны, ее конечных целей и их абсолютно немудренным фактически полным неведением в те времена еще поболее разом обострилась.
И прежде всего - это произошло именно оттого, что не единой мысли о большом государстве, его кровных интересах в те невежественные умы было никак нисколько не вклинить, без должного минимального, пускай и самого поверхностного образования.  

293
Да и сама эта новая Великая война целиком была всецело чужда российскому обывателю к тому же еще прекрасно помнящему позор русско-японского морского ристалища произошедшего в мае 1905 года.  
То был великий позор, поскольку темная народная масса, вполне же всерьез воспринимала один лишь голый факт весьма вот донельзя скромных размеров маленькой Японии по сравнению с необъятными даже и на карте просторами российской империи, а более так и ничего собственно иного. 

А тут, понимаешь ли, новая война и все та же злая напасть, царская власть.  
Царю нужна война, а нам-то нужен прочный мир, ну, доколе еще гнить заживо по окопам, пока за спиной сидит горе император и этак-то смело под безусловным и беспрекословным командованием жены немки, отдает своим войскам приказания в огонь… и на самую верную погибель?  

294
А надо бы учесть, что у человека, идущего в бой, и так нервы донельзя наэлектризованы, а тут еще кто-то ему приторно сладко и злонамеренно начинает под руку зудить и зудить те искрометные, провокационные речи.
Да к тому же явно при этом неизменно всецело находящие отклик в самой глубине его сердца.  
Уж слишком ведь всерьез взявшись за дело (за целое поколение до того) ему в него заронила зерно сомнения вся та самая сколь так во всем выдающаяся творческая интеллигенция.
Ну а теперь на фоне страшной беды всему этому и было самое время, чтобы всенепременно ведь в нем буквально бескрайне же прорасти. 

А, кроме того, все тут дело было вовсе не только в одном лишь свирепо яростном желании немцев, во что бы то ни стало вывести Россию из игры.  
Ленин действительно свободно проехал по территории, воюющей с Россией Германии в том самом лично немецким Кайзером запломбированном вагоне, и провез с собой 11 миллионов немецких марок, и они были разве что еще лишь донельзя вот малой толикой от той почти неиссякаемой золотой жилы, между тем имевшей исключительно заведомо заокеанский источник. 

295
Америка, попросту никак не захотела иметь на другом континенте фактически равную всему своему величию империю, а уж тем паче такую огромную, неудержимо рвущуюся в грядущие светлые дни…
Да и старушка Европа, несомненно, тогда до смерти, боялась яростного вторжения всех этих пресловутых русских, словно бы нового нашествия татаро-монголов, поскольку не раз она в ратном деле почувствовала какая в этом народе заложена впрямь-таки неукротимая сила. 

Правда Россию всегда ранее было возможно сколь же беззастенчиво враз объегорить, в конечном итоге попросту так оставив ее с одним лишь и впрямь в кровь разбитым носом.
Однако теперь и простые солдаты стали кое-чего понимать, а именно то, что их совсем вот зазря массово посылают на верную и лютую погибель… 
А между тем в связи с явно же ощущающейся в воздухе демократизацией российского общественного духа, всякая дальнейшая возможность посылать на закланье русские армии ради спасения города Парижа или (по нижайшей просьбе союзников) устроительства бессмысленных Брусиловских прорывов была совершенно ведь отныне полностью отменена и никак этак далее более уж невозможна. 

296
В своем вполне же естественном грядущем, идя путем медленного, но верного развития Россия всенепременно еще выросла бы здравым умом, а потому и смело затыкать российскими солдатами амбразуры во времена общеевропейских войн без сомнения предстало бы делом несколько явно так исключительно маловероятным. 
Ну а - это само собой означало, что российская империя попросту немыслимо в единый миг устарела в том самом наиболее значимом и удобном для всех ее «мнимых союзников» еще испокон века первозданном качестве, а именно всегда безвозмездно жертвующего свою солдатскую кровушку донора, а потому далее, она была никому более не нужна. 
А если она еще чего доброго возьмет, да и сколь нелепо проснется?  
Ну а потому и порешили на западе ее безо всякого стеснения разом уж «по-рыцарски» удушить, ясное дело, исключительно так при помощи именно ее сколь весьма великой легковерности, а еще и жертвенности основанной на наивном идеализме, а также и сплошной вековой ее безвременной разобщенности. 

Ничего иного от европейских политических деятелей было ожидать совершенно нельзя. 
Причем разве же непонятно, чего - это именно, они тогда вполне ведь всерьез весьма осмотрительно до чего загодя опасались! 
Совсем не иначе, а бескровный или почти что бескровный переворот, безусловно, чреватый самым предопределенным падением дома Романовых, мог бы, затем привести к власти реакционно настроенный националистический блок, что всей своей идеологической основой был бы всецело нацелен именно на безмерное расширение геополитического влияния России на мировой арене.
А это в свою очередь было бы затем чревато «политическими землетрясениями» и сколь несвоевременным поворотом «политической земной оси» весьма явственно так к востоку…
Причем, в сущности, то же самое могло бы произойти и вследствие низведения роли государя до самых формальных, церемониальных функций…
В авторитарном государстве демократия приживается с невероятно огромным трудом, зато рушатся все ее ранее казавшиеся незыблемыми наработки и устои за какой-то лишь час с небольшим… 
В результате чего Западная Европа и могла получить (да и, в конце концов, без тени сомнения действительно получила) под самым своим боком никем доселе вовсе и невиданного монстра, от которого вообще было неизвестно чего еще, затем ожидать. 
Причем буквально любое новое российское правительство наверняка уж не будет столь безо всякой меры беспечно наивным, каковым почти непременно еще оказался бы практически любой представитель долгими веками процарствовавшей династии Романовых. 

297
Успокоение и внутреннее умиротворение вот он самый страшный бич, безусловно, любого на этом свете правителя. 
Он уж при данном раскладе более чем незамедлительно перестает чувствовать бешеный ритм нового времени, который, кстати, в том самом незапамятном прошлом 20 веке весьма значительно раз и навсегда беспокойно так участился.
Царскому правительству, тогда сколь неукоснительно следовало довольно же благоразумно и весьма поспешно подстраиваться под все те столь внезапно навек переменившиеся реалии, однако оно безупречно прочно застряло, да еще и всем своим немалым умом в том-то самом своем сколь до чего только недавнем для него средневековье…

Одной из наиболее важных к тому первопричин была самая явная одержимость, думающего мозга нации идеями крайне так наивного псевдохристианского мессианства, сколь отъявленно принятого на щит незабвенным Львом Николаевичем Толстым, а также и явно совершенно лишними в 20 столетии атрибутами стародавнего рыцарства…

298
Оба эти подводных течения всей российской жизни, сходились разве что лишь в том вполне же однозначно собственно так одном, а именно до чего и впрямь откровенно, они презирали все существующие реалии степенного существования всех высших слоев общества, буквально ведь любой весьма солидной европейской страны.
Ими двигал наскоро вбитый гвоздями суровых амбиций до чего хорошо в одних тех еще праздных разговорах, теоретически выхолощенный западноевропейский бунтарский прагматизм в сочетании с исключительно так российской все трижды треклятое старое всецело уж отрицающей прямолинейностью.  
Причем ничего благородно духовного во всем этом попросту не было и в помине, а было в нем одно лишь нигилистическое отрицание всех тех непристойно и длительно, пока еще сколь неприглядно существующих реалий, хотя им давно было пора отправиться в сущее небытие.
Нет, конечно, весьма значительная часть из тех людей, что внесли свою посильную лепту в разрушение старого мира, были людьми благородными, умственно развитыми и чистыми от всяческих по-скотски стяжательских амбиций.
Однако их мысль была устремлена строго вдаль, они все сегодняшнее бытие совершенно так в упор нисколько не видели в истинно разумном ключе сразу ведь надеясь вытеснить его чем-либо новым и безумно светлым, да и ослепительно сказочно праздничным. 
Однако всякая всамделишная, доподлинная реальность до чего яростно протестует буквально против всякой книжной надуманности.
Тем более, если была она сколь вот неотъемлемо основана именно на всех тех привилегированных и только-то с виду изысканно величавых, прекраснодушно схоластических книжных доктринах.          

299
В России все эти более чем исключительно бессмысленные ужимки праздной и куцей логики вполне же однозначно разом воспринимались, словно бы истинный свет всего значит европейского хорошо и делово наезженного глубокомыслия…
А раз все - это беззастенчиво фальшивое словоблудие воспринималось за совершенно чистую монету, то вполне вот естественно…

Для кое-кого попросту никак не существовало, ну совсем ничего кроме разве что чего-либо черного или безупречно и безукоризненно белого. 
Данный инфантилизм духа, несомненно, являл собой смесь старого ряженного в новые одежды язычества – нынче так явно, перемешанного со вполне однозначным самолюбованием в свете до чего несоизмеримо всему прежнему высот, коих сколь весело и смело, удалось достичь, чрезмерно надо сказать всецело самовозвысившемуся духу. 
А между тем все - это было одним лишь хилым покрывалом, несомненно, скрывавшим, нечто на редкость на деле иное.
А именно бесподобно коварное и бескомпромиссно самовлюбленное желание всегда ведь оставаться на самом гребне волны истинного блаженства вне всяких мелких дрязг и склок общественного извечно же никак необустроенного быта.    
Причем все эти свойства российской интеллектуальной элиты, были в принципе давно всему миру вполне ведь всецело известны…

300
Все вышеизложенное действительно может разъяснить весь тот крутой вираж, что был вовсе не наспех осуществлен западной дипломатией, ей-то тогда было надо подумать разве что лишь о самой вот единолично бесценной себе… 
Ну а в случае сколь же печальной для всего ее истинного триумфа доблестной победы русского оружия… 
Чего уж - это могло бы случиться этак-то собственно далее? 
Сильная Россия, еще как только могла бы затем оказаться довольно небезопасным, а кроме того еще и крайне плохо предсказуемым соседом… 

Да вот и еще чего надо бы и впрямь сколь упрямо заметить - западным державам, союзницам только-то извечно своих, воинственно своекорыстных интересов вовсе не было ничего лучшего, нежели чем прищучить Императора Вильгельма чужими русскими штыками, сохранив при этом жизни своих на редкость бесценных и дорогих их благородному сердцу бравых солдат.  
Ну а плодами чьих-либо чужих доблестных воинских достижений воспользоваться исключительно же только лишь затем вот единолично… 

301
Однако для начала надо было еще вполне уж успешно нейтрализовать и нивелировать до уровня колониальной страны главную добытчицу «славной и общей» победы многострадальную Россию.
Именно для ее сокрушения в пропасть и были запущены все те крайне необходимые механизмы, а именно был навеки низвержен тот самый ненавидимый всем же российским народом «злосчастный царь узурпатор».
Ну а тогда, стало быть, и все те прежние договоры соблюдать было попросту далее незачем. 
Они уж более не весели тем еще тяжким бременем на душе, а потому и можно было весело добивать германского рыцаря прекрасно то, понимая, что все плоды славной победы никому чужому нисколько ведь далее никак не достанутся.
Причем - это именно у «старых союзников России по Антанте» в городе Петрограде и были те самые весьма надежно отлаженные связи, да и имелись у них в руках действительно действенные методы безудержного и неутомимого давления на ту лишь временно ГРЕЮЩУЮ седалищами кресла пустопорожнюю и никчемную на пустом месте огород городящую власть. 

А потому тот бесконечно гордый собой Ильич совершенно же беспрепятственно и сошел-таки с поезда, да и мог затем, сколь воинственно смело залезши на броневик безо всякого зазрения совести впрямь без устали закартавить о том самом своем грядущем вооруженном мятеже… 

302
И ведь надо бы еще и то без малейшего промедления разом заметить, что звезда Ленина на политическом горизонте зажглась именно потому, что тогдашнему США, было именно то собственно значит и нужно…
Неизменно предприимчивые американцы сколь беззастенчиво посчитали и впрямь вот всецело необходимым самым уж спешным образом незамедлительно очистить место под солнцем ото всех тех, кто свою историческую миссию раз и навсегда попросту выполнил.  
Им ведь было действительно жизненно важно и нужно было освободить поле деятельности ото всех тех, кто выполнял грубую и грязную работу, ну а она занялись работой чистой, несомненно, сулящей им громадные грядущие прибыли…
Это был более чем неизменный принцип всех заокеанских вояк, если и лезть в европейскую кровавую кашицу, так только лишь для того, чтобы «снимать пенку со сливок». 
Ну а России понятное дело был уж при таком раскладе явно положен большой и крупного размера кукиш с машинным маслом.  
Странам союзницам России попросту и в голову бы не пришло, что и России тоже, быть может, хоть чего-то же, несомненно, положено, попросту говоря – вполне вот немало оно ей тогда уж действительно причиталось.  

303
Ибо, убрав Россию с поля боя ей можно было не оставить за все ее ратные труды даже и самой ведь жалкой и залежалой ржавой копейки.  
Да и территория ее после окончания той сколь невероятно кровопролитной Первой Мировой войны, ни на единый километр тогда не расширилась, а наоборот весьма значительно на западе в те времена сократилась. 
Ее сократили внутренние дикие бесчинства? 
Да именно этак оно и было. 
Однако кем вот именно, они были явно же извне более чем толково и делово целенаправленно спровоцированы? 

Да и Германии после безвременно тяжелого (для нее) окончания Первой Мировой войны тоже уж вдосталь тогда досталось ото всей той несусветно беспросветной нищеты, причем совсем не из-за разрухи, как - это было в России у нее ведь ум, честь и совесть никто силой до озверения нагло не отнимал. 
Тут ясное дело имели место некие исключительно иные внешние первопричины… 

304
И будь Россия во всеоружии, она обязательно бы еще подала свой голос в защиту Германии, и его совершенно невозможно было бы тогда никак не услышать… 
И ВЕДЬ БЫЛО БЫ ЕЙ, ОТЧЕГО ПРИЙТИ В СУЩЕЕ СВЯТОЕ НЕГОДОВАНИЕ… 
Сколь непременно бы она тогда позаботилась о некотором явном довольно-таки благоразумном ограничении слишком безмерно больших аппетитов тех других, куда более чем она (исключительно ведь с виду) «цивилизованных победителей».
Причем надо бы сколь нравоучительно и вполне же здраво заметить, что все те весьма добросовестные в деле сущего грабежа союзнички России по Антанте всеми этими ни в какие ворота не лезущими репарациями как-то чересчур этак сытно и нагло тогда объелись! 
Гансу было, затем отчего зло на весь свет более чем недвусмысленно поднакопить! 

305
Германию оставили в такой безнадежной нищете, что даже и святые превратились бы из-за всех тех связанных с нею вопиющих бедствий в сущих бесов, а уж в особенности надо бы подчеркнуть сам по себе факт вящей непривычности немцев суп из лебеды варить.  

Ну а с погрязшей в хаосе революции Россией странам союзницам можно было нисколько-то далее никак не считаться.  
Вот чего пишет на эту тему Марк Алданов в его книге «Самоубийство».  
«Изредка у наиболее известных русских дипломатов союзники, без большого интереса, еще о чем-то вежливо осведомлялись. Но, видимо, были очень довольны, что Россия к переговорам не привлечена, что она больше никому не нужна, что ей ничего не нужно отдавать из плодов победы, - вполне с нее достаточно того, что отменен Брестский договор». 

306
Да и приписывать именно себе чью-то явно, несомненно, чужую воинскую славу, господа союзники испокон века были до чего большие на то мастера, и хоть в чем-либо их переубедить было делом совершенно напрасным - все равно, что об стенку горох.  
Вот чего пишет об этом тот же Марк Алданов в его книге «Святая Елена, маленький остров».  
«Сузи готовилась к жизни в России и уже была русской патриоткой: чуть не поссорилась с сэром Гудсоном, утверждая, что русские сделали для низвержения Наполеона почти столько же, сколько англичане; и любила императора Александра почти так же, как, своего нового King George'a».  

Про большую долю в конечной победе говорить вообще было совершенно так нисколько невозможно!  
То есть пока еще надо было заниматься именно ратным делом – это было русское поприще, ну а когда действительно стало доступным, как и более чем возможным, прикарманивать лично себе весь чужой успех – вещь, несомненно, сулящую одно великое удовольствие - то ясное дело вполне естественно - по чью-либо вовсе вот иную выхолощено цивилизованную честь.
Нет, конечно, никто тут не оспаривает истинный факт самого прямого военного участия Англии в войне с Наполеоном, однако было оно довольно-таки скромным и как всегда добивающим кем-то другим почти уж до конца поверженного оземь противника.  

307
А между тем той ныне полностью прежней России, в начале 20 столетия было попросту совершенно невыгодно (в силу явных внутриполитических причин), воевать в течение нескольких бесконечно долгих, тяжких и голодных лет, да только ее друзья союзники прилипли к ее шее впрямь, что твой вампир, высасывая из нее всю ее кровь.  
Вот чего пишет по данному поводу генерал Краснов в его книге «От Двуглавого Орла к красному знамени»  
«- Николай Захарович, оставь, пожалуйста. Ведь это только критика ради критики. Что же мы можем сделать? Мы не можем заставить воевать Англию ранее, нежели она создаст свою армию, мы не можем потребовать от Франции больше того, что она дает.  
- А какое нам дело до Англии и Франции? Ведь мы Россия. Россия мы и нам дороги только свои, русские, интересы. Пора стать эгоистами и понять, что эту войну нас заставили вести во вред нашим интересам.  
- Ну, что же?  
- Мир.  
- Мир?  
- Да, мир с приобретенной Галицией с нефтяными источниками и угольными копями, со старым Львовом и Перемышлем…  
- Его еще надо взять.  
- Отдадут и так. Быть может, с проливами.  
- Это невозможно.  
- Воевать, Яков Петрович, невозможно, это точно. Мы учили, что такая громадная война, в которой развернуты миллионные армии, может длиться четыре, максимум шесть месяцев. Не хватит средств. Надо поступать по науке. Август, сентябрь, октябрь, ноябрь - и баста. Дальше "от лукавого". Мобилизация промышленности - это разорение своего дома. Во имя чего?  
- Во имя честности.  
- В политике честности нет. Поверь, Яков Петрович, что если, не дай Бог, мы придем в беду, ни англичане, ни французы не пожертвуют для нас ни одним солдатом, и немцы тогда займут Россию и обратят нас, при общем молчании, в навоз для германской расы».  

И сколь ведь искренне жаль, что генерал Краснов, прекрасно понимавший все частности, так того и не уразумел, что за всеми бедами России стоял не некий пресловутый еврейский заговор, а вполне реальные силы, правящие этим миром.
И за кулисами официальной политики могут быть только их зловредные манипуляции, а не чьи-либо значит еще.  

308
Большие силы, состоящие из великого множества самого разного рода племени алчных дельцов, буквально вот всегда действительно могут с большим толком для себя использовать самых конкретных, прожженных в интригах евреев.
Да только те люди извечно следовали исключительно вот своим личным интересам и это, кстати, и сберегло народ, позволив ему сохраниться в течение двух тысячелетий изгнания и рассеяния.  
Полнейшая автономность есть наилучший фактор для того чтобы сохранить жизнеспособность под наиболее тяжкими и неимоверно жестокими ударами злодейки судьбы.  
Действительно евреи объединялись в общины, но только лишь для того чтобы отстаивать свои интересы пред всякой местной зачастую злонамеренно несправедливой к ним властью, однако политику они между тем тоже вели достаточно автономную в общественном смысле будучи скорее анклавом, а вовсе не центром интриг, исподволь влияющим на все их вообще окружающее.  

Да было дело - нечистоплотные правители действительно использовали кое-кого из евреев для своей сугубо личной выгоды, однако, были они одним лишь истинным средством обогащения и золотым ключиком к заветной дверце, но практически всегда они оставались одним лишь крайне нужным кое-кому инструментом в чьих-либо сугубо чужих руках.  

309
А если совсем так ненароком взглянуть прямо в глаза исконной довольно-таки непритязательной правде», которая между тем и близко не схожа с той донельзя ведь кое-кем всегдашне излюбленной, сладкоречивой и беззастенчиво изощряющейся в праведных словах суровой кривдой…
То вот кому - это именно тогда было действительно выгодно, то до чего безнадежное, словно смерть всяческой настоящей духовности порабощение России вирусом варварства проклятого большевизма?  
И какие это именно действенные и всемогущие силы самым неприглядным образом действительно стояли за сущим нравственным развалом почти уж всего российского войска?  
Естественно, что те самые, что в свое время сколь иступлено отстаивая свои имперские амбиции всем дипломатическим корпусом разом надавив не дали России захватить Константинополь (Истамбул), когда весь город попросту лежал пред русским войском, буквально как на ладони и надо было лишь в него войти, гордо подняв над ним русский флаг.  

Этим великим (в интригах) силам в полной и окончательной победе русских войск над германскими, несомненно, виделись «события грядущей неминуемой несправедливости», явно ведь еще чреватой в дальнейшем самыми непредсказуемыми и неисчислимыми бедствиями.

310
Сами по натуре хищники они сколь, безусловно, же опасались русского вторжения в Западную Европу!  
Правда здравомыслящим большинством сама подобная возможность совершенно так начисто отрицалась буквально на корню, однако завоевание той еще прежней Россией некоторой части Индии для суровых англичан была наихудшим из всех возможных сценариев всякого дальнейшего диалектического развития всей истории эпохи.  
Также вот очень многих в высших слоях тогдашних сливок западного общества вообще абсолютно не устраивала сама по себе до чего С-Т-Р-А-Ш-Н-А-Я мысль о том, что победившей России, всенепременно, придется еще предоставлять, куда только более достойное место на общемировой политической арене. 
Ну а такого попросту никак не было в планах правителей сколь многих чопорных и всецело исключительно внешне - культурных наций.
России они явно предоставили весьма незавидную роль быка, которому непременно еще должно было безмерно во всем ослабить «матадора» Германию. 

Ну а победу в подобного рода занимательном шоу со всеми ее, несомненно, немалыми выгодами те самые в яростные дни баталий, беспокойно ерзающие на стульях праздные зрители, сколь радостно собирались приплюсовать исключительно разве что лично себе.  
И вот в самой глубокой тайне явно прощупав же почву, а вследствие того и прознав про титанические, хотя и пока полностью бессильные усилия немцев, как-нибудь, да развалить русский фронт «российские союзники» им в этом деле более чем безоговорочно разом и подсобили.
Причем надо бы сразу признать тем до чего только изрядно потрафив силам внутри самой России – всенепременно желавшим, как можно поскорее отлучить злополучного монарха от всякой власти над той неизбежно еще уж от века самодержавной империей. 

311
Все - это было ими осуществлено под сколь необычайно шумные фанфары, раз уж – это во всем прекрасно соответствовало чьим-либо сокровенным, безыскусно шкурным интересам всех тех, кто и впрямь вознамерился лишить Россию всякого ее куска пирога при всем же последующем дележе всеобщей добычи.  
Ну а та вовсе вот небезызвестная ограниченная интервенция носила ярко выраженный характер сущего разграбления российских ценностей, и помощью белому движению, там вовсе никак и не пахло.  
Просвещенным глубоким знанием культуры совершенно же иным, нежели чем Россия членам Антанты попросту сколь безыскусно захотелось некой весьма ограниченной русской смуты, то есть той самой, что, несомненно, оставит Россию у разбитого корыта, однако же, вдруг оказалось, что смута эта, несомненно, на редкость заразна… 
И ведь только поэтому и исключительно, во имя бесконечно уж благородно любимых себя, (а также и совершенно не безвозмездно), они все хором и выразили вполне вроде бы непритворную готовность слать и слать крайне неспешную помощь всему тому до чего только и впрямь разношерстному белому движению. 

312
Однако же между тем их безмерно алчные принципы, несомненно, могли еще им вполне вот дозволить… 
Взять да принять (на государственном уровне) от весьма так порою щедрых господ большевиков сколь солидный куш…
Причем никак не иначе, а за то самое, чтобы полностью до конца заранее уж оплаченное белым движением вооружение, никогда бы к нему вовремя совершенно не доходило.  
Это с их холодной и прагматичной точки зрения вполне обосновывалось наивысшим благом их собственного кармана, да так и более чем необъятных закромов их-то собственной горячо ими любимой родины.
Большевики, с превеликой охотой и безо всяческих излишних тревог попросту до чего беззастенчиво и бесподобно учтиво расставались со всем тем, что российская империя до того старательно накапливала за целые века.  
Конечно, все эти чрезвычайно щедрые заправилы вовсе не ими, а народом честно нажитых богатств попросту так истово верили, что буквально все вскоре непременно снова станет полностью ихним… то есть сразу после того как мировой пожар, они до чего самонадеянно разом раздуют и всего делов…  

313
Ну а европейские военные союзники России только ради совершенно никчемного в их глазах дела, весьма деятельного и последовательного восстановления российской государственности не пожертвовали бы даже и одним своим солдатом, и то было вовсе не принципом, а безоговорочным апологетом вполне естественного ими восприятия всей их от века окружающей действительности.  
Собственно, ничего иного кроме самих себя они попросту и не признавали за ценность достойную пролития крови…  
И снова хотелось бы то сколь делово и более чем недвусмысленно подчеркнуть, что уж само изначальное существование большевистского режима было сколь ведь неизменно выгодно Европе, раз те нахрапистые грабители целыми веками не ими, а народом вполне достойно и честно накопленного добра разбазаривали царское золото с исконно праведной пролетарской щедростью.  

И только лишь в самой России и должны были еще сыскаться силы, что этак и вправду бы сумели действительно остановить тот буквально полнейший хаос… как и всеобщее беспамятство великой фактически первозданной, нелепейшей дикости.

314
Однако же душой российской империи еще издревле было величайшее преклонение пред неким светлейшим духом, исстари преисполненном самой суровой мистической таинственности, то был и царь государь, Бог на небесах, общее их неимоверное могущество, а это и сотворило им образ самого неизменного всесилия. 
Их мощь целиком состояла из непроницаемой брони всеобщего глубочайшего почтения попросту заволакивающего их ореолом всеобъемлющей, все то простецкое и обиходное неимоверно вот превосходящей святости. 
А в тот самый момент, когда все эти «общественные фетиши», оказались совершенно развенчаны, низвержены, развеяны в прах, не стало той могущественной общественной силы, что и была способна (по мере сил), хоть сколько-то сдерживать анархию, и смерть всякой государственности смог бы предотвратить разве что тот бессердечно всевластный правитель бескрайних серых масс.

Но могли ведь и белые, хоть кого-либо благоразумно выделить в виде действительно значимой фигуры из своей печально знаменитой бравой когорты.
То есть им непременно так следовало отыскать того, кто затем непременно сменил бы прежнюю форму самодержавного правления на что-либо явно иное, совсем уж не такое безжалостно уродливое…
И вот тогда такой страны, как СССР попросту никогда и не было бы на политической карте мира, а потому и сам мир оказался тогда значительно же прочнее, да и жить в нем было бы, куда только весьма так безопаснее.
Российская инженерная мысль об этом сколь непременно еще до чего только старательно бы позаботилась. 
Причем все те фанатически бравые большевистские деятели в дальнейшем все более и более искривляли даже и самую элементарную житейскую логику всякого нормального общественного бытия.

315
А между тем, их можно было вовремя под самый корень еще всецело извести, сделав великую державу совершенно же свободной от буквально всякого нравственно убогого идеологического маразма.    
И конечно те бравые господа офицеры, некогда дававшие присягу, своей Родине вполне могли бы этого нисколько ведь и не допустить.    
Да только нет, ни на что подобное они и в мыслях своих были вполне же самостоятельно никак непригодны.
Раз всю тогдашнюю российскую армию до чего рьяно развалил, да и обескровил нахрапистый паяц Керенский, коему сие было потребно именно во имя самого однозначного укрепления всего своего, несомненно, в то время шаткого положения…
Да только в конечном итоге он попросту вынужден был удрать, наскоро переодевшись в женское платье, которое, кстати, пришлось ему очень уж впору, судя по его поведению во время его весьма ведь недолговечного правления всею страной.  
Однако и царских генералов тоже явно воспитали, в превеликом надо сказать послушании буквально-то всяческому начальственному окрику, а тут его разом совершенно не стало.

316
Его заменил до чего отныне бесцеремонно громогласный глас народа, однозначно же сразу потребовавший ему во всем самого безотлагательного и более чем безотчетно грубого житейского подчинения.  
Не прислушиваться к нему стало тогда делом для самой жизни, несомненно, так на редкость уж довольно рискованным…  
А они (генералы) всегдашне кому-либо другому подчиняться привыкли, таких как Кутепов было совсем ведь немного, а кроме того если таковые и были, то очень уж незамысловато, они оказались поистине вот слабоваты в цветасто пестрой тогдашней политике…

А потому и не нашлось посреди российских генералов, хоть сколько-то достойной альтернативы государю, ну а назначенный ему на замену англичанами адмирал Колчак в 1896 году чуть было не принял участие в войне с Англией в южной Африке, да еще и на стороне буров.
Да вот уж, однако, его срочно тогда отозвали в первую арктическую экспедицию, а это вполне ведь всерьез в то время попросту невзначай перевесило.

317
Что же касаемо сколь, несомненно, доблестного в сражениях генерала Деникина, то уж был он явно ведь человеком весьма флегматичным, а также донельзя самолюбивым, а еще и безнадежно слабым в самых насущных вопросах руководства развратной аристократией.
Ну а именно оттого и сделали его главнокомандующим Южным Фронтом, те самые сколь во всем далекие от всяческих битв крючкотворы, попросту вмиг оседлавшие изнутри все белое движение.  
Деникин, им был до чего и впрямь благосердечно удобен, раз при нем было бы знамо дело во грех вволю не разойтись, а потому и сущий бесстыдный грабеж и стал целью войны с большевиками, а отсюда и весьма существенная ненадежность всех тех белых тылов. 
В них извечно копошилась всякая нечисть мигом унюхавшая запах сущего безвластия.  

А потому довольно многие представители мирного населения и жаловали белых вовсе никак не более, нежели чем красных и только того, они тогда и ждали, а чья это именно сила вверх-то вскоре возьмет.

318 
И все-таки белые вполне могли вовремя отдать все бразды правления Врангелю, а это в единый миг истинно уж все разом бы переменило.
Да еще и сколь однозначно и впрямь так к доподлинно же самому лучшему. 
Да только, в конце-то концов, Врангелю командование белыми войсками досталось только лишь потому, что Деникин вовсе не пожелал быть главнокомандующим разгромленной армии…  
А между тем явно проявленное в должное время умение сдать командование и отойти в сторону уступив руль кому-то другому…
Иногда подобные действия на долгие века еще затем предрешают судьбу целых империй. 

Александр Первый, сделавший Кутузова еще одним царем или же древний Рим, отдавший всю власть Фабию Веррукозу, явно уж тем и спасли, свои отечества от совершенно еще неминуемого последующего вражеского владычества.  
И этим они вполне возможно во многом предопределили судьбы всего этого мира на многие и многие столетия вперед.

319
Однако в истинно великой России начала 20 столетия этого чуда, так и не произошло, и уж, наверное, именно потому, что слишком явственно в ней довольно-то наглядно прочерчивалась праздномыслящая фальшь общеевропейского духовного наследия.  
Вот чего пишет на сей счет генерал Краснов в его книге «От Двуглавого Орла к красному знамени».  
«Праведники ли Левин и Нехлюдов? - нет, они обманщики, потому что не по любви делали поступки свои, а лишь по желанию исполнить Евангелие, не понимая его, как не понимал его сам Толстой, как не понимают его и социалисты. Они хотят навязать его жизни, а Христос признал, что к жизни учение его неприменимо. Жизнь сама по себе, а Царство Христово само по себе. Христианская вера может только смягчить, скрасить жизнь, но сделать ее такою, как надо, не может, потому что для этого надо, чтобы все стали христианами». 

320
Однако же разумных людей все – это полностью осознающих, а потому и не требующих более чем незамедлительного и безудержного яркого бесподобно вот наглядного осуществления истинно всеблагого чуда в его сколь порою прозаическом облике на Руси неизменно было слишком-то явно вовсе немного.  
Абсолютное большинство, попросту неизменно хотело жить по-писаному, во многом его еще и, извращая своим до чего нелепо слащавым усердием, а также и создавая штампы общественного поведения, в которых до чего явственно сквозила самая сплошная фальшь и более чем откровенная бессмыслица.

Сосуществование стародавних шаблонов и излишне рьяной новой творческой мысли попросту привело к полнейшему размежеванию с самым элементарным и обыденным здравым смыслом, насаждению вездесущей коррупции, глупого своеволия, самого вот нелепого упрямства, сущего неприятия любых очевидных фактов, а также и вселенского барского благодушия.
Ну а всему этому в принципе всегда было свойственно преклонять слух, внимательно прислушиваясь ко всяческой праздной говорильне.  
Вот чего пишет обо всем этом генерал Краснов в его книге «От Двуглавого Орла к красному знамени»  
«Дума подтачивает государство, Дума развращает народ. Своею критикою, основательною или неосновательною, это все равно, Дума внушает народу недоверие и презрение к министрам. Дума выносит язвы наружу и показывает все темные стороны правительства и Царя народу. Дума стала между Царем и народом. Она закрывает глаза на все то хорошее, что делает Царь, и подчеркивает одно худое. Саша, ты бываешь у Государя, ты говоришь с ним просто, - скажи ему, что так быть не может. Надо Думу сделать ответственной, надо привлечь ее к управлению, а не к критике, не суживать, но расширять надо ее полномочия. Нужно все свалить на Думу, а самому остаться только Царем».

321
Однако, то, что столь запоздало, предлагал генерал Краснов, никак не могло спасти донельзя шаткое (на тот момент времени) положение вещей, поскольку тогда уж явно следовало вводить должность полноценно равную должности царя, и при этом наделять этого царской власти приемника, всеми соответствующими полномочиями, сохранив за самодержцем одни лишь символические, церемониальные функции.  
В России в этаком случае никогда бы не произошло, ничего из того, что немногим позднее случилось в чрезвычайно надо сказать до сих самых пор сентиментальной Германии.  
А чего именно там приключилось, весьма так отлично некогда передал на бумаге гениальный Булгаков в его «Белой Гвардии» причем его описание вполне вот исторично и достоверно.  
«Следующее событие было тесно связано с этим и вытекло из него, как следствие из причины. Весь мир, ошеломленный и потрясенный, узнал, что тот человек, имя которого и штопорные усы, как шестидюймовые гвозди, были известны всему миру и который был-то уж наверняка сплошь металлический, без малейших признаков дерева, он был повержен. Повержен в прах - он перестал быть императором. Затем темный ужас прошел ветром по всем головам в Городе: видели, сами видели, как линяли немецкие лейтенанты и как ворс их серо-небесных мундиров превращался в подозрительную вытертую рогожку. И это происходило тут же, на глазах, в течение часов, в течение немногих часов линяли глаза, и в лейтенантских моноклевых окнах потухал живой свет, и из широких стеклянных дисков начинала глядеть дырявая реденькая нищета».

322
В самой России никогда ранее еще не бывало этакого культа сверхчеловека, а имелось одно лишь сколь коленопреклоненное преклонение пред тем, кому по самой своей должности было положено отожествлять собой все наше отечество.
Причем на - это место вполне возможно было довольно-таки легко «выдвинуть», кого угодно, ну а затем при помощи средств массовой информации и впрямь-таки навязать народу более чем искреннюю любовь к этому «самому наилучшему из людей».  
Тут главное было в том, чтобы он вообще был - этот наиболее достойный, однако кто он таков было не столь важно, да и сверхчеловека в России из него никогда не делали, поскольку такой человек должен был оказаться вселюбящим, всепонимающим и великомудрым, но никак не человеком горой, как это было у немцев.

323
У белых подобной выдающейся личности попросту ведь, к сожалению, никак не нашлось, а потому этаким новоявленным великодержавным вождем и стал тогда немецкий шпион Ленин, а вовсе не тот до чего только безжалостный к врагам и недругам английский наймит Колчак.  
Да и Деникин тоже был у иностранцев несомненно на побегушках, ну а кроме того судя по всему тому им написанному в его «Очерках русской смуты» был он человеком безынициативным, излишне доверчивым, да и безмерно любящим старый размеренный порядок и честь. 
В эпоху революций такие деятели, нисколько не преуспевают, да и при старых порядках, они без высочайшего разрешения сверху зачастую и высморкаться, как следуют, нисколько не смеют.  
То, что генерал Краснов пишет о совсем другом генерале прекрасно бы (пускай и с некоторой инновацией) вполне ведь прилично бы подошло, в том числе и Деникину, поскольку оба они одного поля ягоды.  
Из той же книги «От Двуглавого Орла к красному знамени»  
«Всю свою жизнь Куропаткин провел на вторых ролях. Он всегда был талантливым исполнителем чужих планов. Слава Скобелева его покрывала. Он служил, основываясь на мудром и никогда не знающем ошибки правиле: "чего изволите и что прикажете".  
Он был Туркестанским генерал-губернатором, царьком в Средней Азии, но он прислушивался к тому, что ему приказывали Государь, министр внутренних дел и военный министр. Он никогда не осмелился бы нарушить или изменить приказание. Он видел часто неправильность того, что ему указывали, доказывал большими красноречивыми докладами, что надо делать и как, но исполнял беспрекословно то, что ему приказывали. В этом была его сила и в этом была его слабость. Он привык делать дела с разрешения и одобрения. Став военным министром, он продолжал свою политику. Он мог творить лишь тогда, когда на его докладе было собственною Его Величества рукою начертано: - согласен, утверждаю или быть по сему. Без этой санкции он ни на что не решался.  
Он был сыном скромного армейского капитана и мелким псковским помещиком. Рожденный ползать, он не мог летать. Его ум, широкое образование, богатые знания, личная солдатская храбрость и честность разбивались о робость перед кем-то высшим, перед начальством. Он не мог воспарить и презреть все и идти напролом. Он был притом честолюбив и хватался за власть. Он себя любил больше, нежели армию, и армию любил больше России. Он стал главнокомандующим, но он не был им. Полная мощь была не у него. Он боялся адмирала Алексеева, ревновал к каждому генералу, которого выдвигала война, и продолжал держаться прежней политики, добиваться на все утверждения Государя».

Ну а государь тот был, в общем и целом, совершенно никчемный и зря его теперь прямо-таки в святые рядят! 
Человеком он был явно безвольным, а также и глубоко набожным, что зачастую безволию только еще совсем не излишне немало способствует, ну а все - это в своей совокупности для любого правителя несет в себе самый непоправимый ущерб, поскольку он должен быть рукой Господа, а вовсе не осеняющей свой лоб его ладонью.

324
Ясное дело, что уж будь тот последний российский государь Николай Второй не слепо ведомой на заклание овцой, а судьбоносной десницей грядущего, он бы прекрасно осознавал всю сущую неприемлемость праздной околополитической говорильни, а также и всю опасность кровавого скольжения, как только начнется расхолаживание всего того старого издревле еще отлаженного крепостного механизма…

Надо бы заметить, что в истории России буквально-то всегда было так, что всяческие начинания демократического характера, неизменно на ее земле разом оканчивались совершенно трагически.
И, если бы Николай Второй был и вправду умен, уж нисколько бы он тогда никак не запамятовал об этаком прежнем долгими веками весьма ведь отчетливо выверенном горьком опыте. 
Надо же было ему вовсе не излишне говорливую Думу тогда созывать, а повсеместно создавать местные советы самоуправления и именно так исключительно снизу, а не сверху и можно было облагородить лицо власти в глазах всего своего народа.

325
Да только надобно было еще и перенаправить всю их чрезвычайно кипучую энергию именно на хозяйственную, а вовсе не на благодушно язвительно политическую деятельность, а то Дума почти сплошь ведь была похожа на сборище болтунов в селе, в котором безмерно свирепствует великой силы пожар. 
Дома себе горят, да горят, а они все промеж собой никак разобраться не могут и хоть сколько-то договориться, а чего - это именно им первое срочно бы надо бежать разом тушить и кому – это в этаком деле быть уж значиться наиболее главным.

Весьма вот похожая ситуация имела место затем и в белом движении. 
Однако главная беда неизменно была заключена именно в великой силе народа, у которого ее было слишком много, ну а житейского ума, однозначно сдерживающего всю ужасную горячность от всенепременного через то великого горя, было явно же нисколько так совсем недостаточно. 
Ну, тут все дело было разве что в отсутствии должного образования, а не в каких-либо природных человеческих качествах!

326
Владычествующая каста, прекрасно осознавала, что дабы действительно удержать такой народ в безропотном повиновении, буквально извечно еще окажется потребным беспрестанно прижимать его к ногтю, а потому, она во всем и расстаралась впрямь-то раз и навсегда вдавить его челом в землю. 
В то самое время, как всякий его распрямляющий, попросту явно создавал в нем ничем неизгладимое ощущение положительно во всем невозможной и безграничной легкости, вследствие чего и тянуло затем народные толпы к до чего ужасающему всеми-то своими грядущими неимоверными разрушениями, бессмысленному и беспощадному российскому бунту.
Причем вся его всемогущая сущность неизменно разве что лишь еще поболее обездоливала и обескровливала простой российский народ.  
Вот чего именно пишет об этом Генерал Краснов в его книге «Екатерина Великая» 
«Ты знаешь, слыхал, конечно, о созыве в 1767 году Комиссии о сочинении нового уложения… Были собраны представители от дворян, горожан, государственных крестьян, депутаты от правительственных учреждений, казаки, пахотные солдаты, инородцы… Пятьсот семьдесят четыре человека собралось в Москве. Какого тебе Земского собора еще надо! Собрался подлинный российский парламент. И что же? О России они думали? Нет! О России она одна думала. Там думали только о себе, свои интересы отстаивали, свои выгоды защищали. Дворянство требовало, чтобы только оно одно могло владеть крепостными людьми, требовало своего суда, своих опекунов, свою полицию, права на выкурку вина, на оптовую заграничную торговлю. Оно соглашалось на отмену пытки, но только для себя… Купцы тянули к себе. Крестьянство…
- Ну что же крестьянство?.. Что же оно? В этом-то весь смысл…
- Что говорить о нем! Чай, и сам знаешь… За границей очень много об этом писали. Крестьянство ответило – Пугачевым… Пугачев освободил крестьян, и они показали, на что способен народ без образования, но с волей. Пугачев подарил народу - иначе он не мог поступить, как должна была бы поступить и Государыня, если бы сейчас вздумала бы освобождать крестьян, - подарил земли, воды, леса и луга безданно и беспошлинно. Он призывал уничтожить все ненавистные заводы и истреблять дворян. "Руби столбы - заборы повалятся", - писал он. Столбы рушились на совесть. Тысячи дворян, помещиков были повешены. Пугачёв приказывал: "Кои дворяне в своих поместьях и вотчинах находятся, оных ловить, казнить и вешать, а по истреблении оных злодеев-дворян всякий может восчувствовать тишину и спокойную жизнь, кои до века продолжаться будут…" Вот что такое народная воля без просвещения! И Государыня как еще это поняла! На пугачевский бунт она ответила - Комиссией о народных училищах, главными народными училищами, специальными школами и прочая, и прочая. Ты посмотри-ка теперь, сколько стало образованных и просвещенных людей в России, и теперь уже нет надобности, как тебя, посылать учиться за границу - свое имеем, и очень даже неплохое… Вот с чего начала она - волю крестьянам!»

327
И в связи, с чем все - это было именно так, а не более чем глубокомысленно уж во всем принципиально ведь значит совершенно иначе? 
Почему - это, как только в Россию действительно проникает, хоть чего-либо по всему своему определению новое, как тут же все старое нелепо и слепо рушится и загнивает буквально-то и впрямь сразу и на корню? 
Вот он ответ на этот вопрос от имени Салтыкова-Щедрина в его книге «История одного города» 
«Развращение нравов дошло до того, что глуповцы посягнули проникнуть в тайну построения миров, и открыто рукоплескали учителю каллиграфии, который, выйдя из пределов своей специальности, проповедовал с кафедры, что мир не мог быть сотворен в шесть дней. Убогие очень основательно рассчитали, что если это мнение утвердится, то вместе с тем разом рухнет все глуповское миросозерцание вообще. Все части этого миросозерцания так крепко цеплялись друг за друга, что невозможно было потревожить одну, чтобы не разрушить всего остального».

И уж тем самым сколь разлагающим саму душу народа фактором впоследствии и оказалось всякая исключительно вот полная потеря веры в Господа Бога, царя и отечество. 
Большевики попросту до чего скабрезно и слезно агитировали вконец уставших кормить вшей солдат, сделать себе из длинных ружей обрезы и идти домой там свой порядок более чем незамедлительно наводить, а те и сами разве что лишь того тогда и желали.

328
Поскольку царя больше не было, вера стала пустым звуком в результате новых технических чудес, да еще и потому, что…  
Царь тот был большой балбес, от веры сам и отучал  
Поскольку Гришка Распутин с его женой не заскучал. 
А господа офицеры, собравшись в кучку, кто горазд  
На все лады фальцетом орали толпе Бог воздаст. 
Но что было до Бога зарвавшейся солдатне,  
Коли она родную хату видала лишь во сне.

329
А между тем и Лев Николаевич Толстой тоже ведь по мере сил весьма явственно разложил российское общество всеми-то своими пацифистскими думами и настроениями, а также и до чего браво им надуманными, как и в принципе, совершенно так напрасными более чем блажными хождениями в простой народ. 
От всех этих его словоохотливых похождений одни брожения в умах и остались, вследствие чего и наступило смутное время разброда в головах в свете блаженных сказок о чем-либо вовсе несбыточном, но небесно прекрасном.
Ну а действительно вполне и впрямь доступными к своему более чем незамедлительному и крайне же благожелательно полноценному осуществлению, оно было в одних лишь тех еще светлых дремах наяву до чего только чрезвычайно прекраснодушных и восторженных утопистов.

Поскольку исключительно же, несомненно, что все то, что на деле выходит из всех этих, так называемых добреньких начинаний заранее издает трупный запах, и более всего оно схоже со вскрытием склепа усыпальницы древних фараонов. 
Мумия вождя - это самое безусловное возрождение древнего египетского культа в его атеистическом, наиболее варварском варианте безо всякого должного почтения к покойному, и ведь именно эта мумия и правила СССР в течение всех тех бесконечно долгих 74 лет.

330
Брежнев, к примеру, тоже был совсем не иначе, как живой мумией, причем еще задолго до своей довольно-таки неестественной «безвременной» кончины. 
А весьма явственный пьедестал для всех этих мертвых с косами был заложен всеми-то теми, кто смотрел на этот мир исключительно искоса, сквозь пламя своего личного к нему интереса, но зато до чего надежно между тем подогнанного к их безбрежно неуемному слепому прекраснодушию.  
Ну а происходит все - это так, а не иначе разве что потому, что те, кто вполне определенно видят все в одних розово-черных тонах, зачастую совершенно неспособны воспринимать многие факторы этой довольно непростой общественной жизни, именно в том виде и качестве, в каковом, они более чем наглядно существуют на самом-то деле.

331
К тому же есть и люди до чего ведь умело и глубокомысленно разбирающиеся в самых мелких коллизиях жизни и всяческих людских характеров… 
И вот, несомненно, будучи великими писателями (плоть от плоти своего века и среды) они все - это более чем животворящим и трепетным образом и передают всем нам на заметку в своих книгах, а мы с превеликим умилением внемлем наглядно представленным нам ярким картинам всей той тщательно отшлифованной вымышленной жизни.
Однако в целом душа литературного гения в точности такая, как и у всех простых смертных и там, где он отходит от жизненных живописаний и планомерно переходит ко вполне наглядному изложению своих обывательских жизненных позиций, он порою расписывается в самом полнейшем своем неумении действительно ведь передать всю мудрость житейской жизни…
И уж в особенности все это касается писателей 19 века, то есть того самого времени, когда общемировая философия, несомненно, ударилась в сплошной антагонизм по отношению ко всему тому прошлому религиозному засилью и «мракобесью».  

Заменить его сразу же чем-либо более-менее устоявшимся и, кстати, полностью до самого конца последовательно сформированным было бы нисколько вот вовсе так невозможно…
А посему основным «клеем», связывающим общество, и стало то самое чрезвычайно твердо стоящее на своих ногах государственное обустройство, имеющее жестковатое, а главное на всех единое идеологическое обоснование, да и некие «всеобъемлющие» цели…
Данный прообраз некоего светлого грядущего, безмерно уж чрезвычайно счастливого человечества он-то, конечно, безусловно, верен, да только во имя его доподлинно праведного осуществления еще явно понадобится, несколько до чего непомерно трудных тысячелетий во всем планомерно и вовсе не праздно воинственно вычищать самые глубины мрака буквально-то всего общечеловеческого невежества.
Однако зачем - это собственно делать, если можно попросту опьянить толпу грядущими (ясное дело) с неба упавшими светлыми благами… 
Причем для того чтобы кто-либо и впрямь преуспел в подобного рода немыслимо блажных начинаниях, должно было еще оказаться более чем предостаточно тех, кто будет буквально взахлеб благословлять это самое несбыточное грядущее.
Ну а также с сущим отвращением явно переходящим в откровенное омерзение срывался бы с цепи, безо всякой меры всласть охаивая все ныне неправедно существующее настоящее. 

332
В России все - это наиболее естественным образом проникло во все же слои тогдашнего общества именно благодаря появлению на ее земле великих духом писателей, раз уж – это они весьма ведь откровенно навязывали все свое чересчур упрощенное мировоззрение всем-то своим совершенно бесчисленным читателям и почитателям. 
К примеру, расхалаженность и «едкая кислость» характера медленно угасающего Чехова это же и есть те самые свойства его души, что сколь непосредственно и оставили свой более чем явственный отпечаток на сердце и разуме всех тех сколь многих, затем еще лишь последующих поколений… 
Фактически, они до чего безвольно, впитав в себя, словно губка все то слабодушие и глубокомысленную восторженность, что были сколь однозначно проявлены Чеховым во всех его позднейших «чахоточных» произведениях и создали вечно кровохаркающую державу, снизу доверху переполненную сущей ирреальностью извечного сна всякого общественного разума.
Так уж получилось, что воинственная серость, бичевавшая всю окружающую действительность языком отчаянно язвительного нигилизма, проникла в самое сердце великого российского прозаика на склоне молодых вот еще его лет.
Но произошло - это разве что лишь потому, что он до чего яростно хотел жить.
Ну а для этого как уж то ему показалось, он должен был утроить усилия своих коллег врачей всем тем невообразимо яростным прорицанием грядущих светлых времен, да и столь яростным порицанием всех чудовищных недостатков своей донельзя нерадивой эпохи. 
И этак уж само оно собою выходит, что бездумно ласковое принятие на ура всего, что осталось в виде великого творческого наследия после того, кто действительно пробороздил глубокий след в литературе, неизменно несет в себе широкое общественное отравление чьей-либо чужой смертельно же страшной болезнью.  
Однако вот вред в себе несет вовсе не сама по себе художественная литература! 
Нет, она-то при всех своих непревзойденнейших человеческих недостатках (а в том числе и у самых даровитых ее авторов), все ж таки явно льет свой невыразимо яркий солнечный свет в сущую темень нашего самого обыденного бытия.

333
Нет, уж все тут дело было исключительно в слишком так буквальном ее восприятии, а тем значит и более чем безыскусного превращения светильника, в камин у которого значит вовсе не грех и погреться. 
Ну а от подобного рода легкомысленных настроений весьма вдумчиво праздно мыслящих интеллектуалов и без того тяжкое бремя народа становиться совершенно ведь попросту нисколько непосильным.  

И ничего нет в том удивительного, что простой народ буквально на смерть замерзает, пока безыскусно доблестная интеллигенция, ослепнув от сияния возвышенной литературы, сидит себе да привольно чужими страстями до чего глубокомысленно весело нежится. 

334
Искрометная благодать так и разливающееся по всему чьему-либо безмерно возвышенному духовному естеству в сочетании с самым безоговорочным всенеприятием всех тех от века пасторально серых российских реалий явно так помешала действительно подлинному единению масс народа и просвещенной интеллигенции в некое полностью полноценное целое. 
Зато уж все то безбрежно разноликое общество запросто можно было разом соединить насильно - кровавыми рукавицами, беззаветно преданных своему делу сталинских палачей.
Причем в тот совершенно беспрецедентный террор весьма так немало внесли свою лепту и белые господа без их участия в бесчисленных расправах над мирным, но вовсе-то подчас не столь безропотным населением большевистский строй имел бы, пожалуй, все шансы остаться, хоть сколько-то более сдержанным и несколько отчасти менее преступным.
Но рухнуло все в одночасье, а потому и смело все на свете…

Однако перед тем, как оземь пасть оно до чего долго подвергалось именно изнутри сколь неистовому разложению, благодаря всем тем безутешно благородным усилиям тех, кто словно термиты неизменно подтачивали сами основы российской государственности.
Эти люди были по своему светлы и чисты, причем во всех своих побуждениях им только отчаянно не хватало той искры разума, что буквально загодя так превращает благие намерения в истинно достойные благодарной памяти потомков - мудрые деяния.
И как оно вообще могло быть иначе, коли все мысли о людском счастье совершенно так напрочь были оторваны ото всех суровых реалий той безотрадной и безутешно безликой «промозгло серой» дореволюционной обыденности… 

335
Ну а затем, когда из пепла минувшего рабства возникнет то самое бесценное «царство грядущей свободы»… 
Все те всенародно и окрыленно предпринятые усилия не просто пойдут-таки прахом, нет, они еще и обернутся прахом миллионов ни за что действительно светлое более чем безвинно загубленных людских жертв.
И уж обернется все эта сладкоречивая патока восторженных и совершенно бестолково праздных словопрений буквально-то ни о чем действительно главном одним лишь глубокомысленным и вполне, кстати, осознано осуществляемым просеиванием всего населения чрез мелкое сито новоявленного большевистского отбора.

Конечно, же, можно до чего только и впрямь нравоучительно высказаться в том уж собственно духе, что все это было одним лишь явным вырождением всецело, несомненно, светлой идеи, поскольку она более чем безрассудно с пылу с жару попала в вовсе-то не те нечестивые руки…      
Однако люди беспроглядно, искрометно и яростно мыслящие, а потому и обильно сыплющие просом однобокой и корявой социальной демагогии, никак не могли быть, хоть сколько-то искренне правы.
Их, правда всегда была зыбка и сколь простодушно и благосердечно неистово сказочна…                              
И, кое-кто из тех, кто ей и по сей день сколь же радостно внемлет, напрочь пренебрегает всяческим пониманием того, что в практической сфере жизни, нисколько зачастую никак не достигнуть всей той заданной пальцем в небо цели… 

336
Идти вперед и только вперед радостным строем дело нисколько уж никак вовсе вот не благое…
Нет, скорее наоборот именно оно и возвращает человека назад к его далеким предкам, некогда вразнобой лазавшим по высоким деревьям.
Развитие всякой отдельной индивидуальности и есть тот путь, который постепенно введет буквально любую человеческую психику в лоно всеобщей и искренней любви и вполне этак действительно полноценно взаимного (промеж всех людей) всеобщего уважения.
Ведя же толпу безмерно могущественной силой, только лишь без тени сомнения создашь у абсолютного большинства ее средних и совершенно безынициативных представителей довольно-таки общие полустадные инстинкты, а от них толку вовсе никакого нет, они-то погоды, безусловно, нисколько не сделают.
Скорее наоборот, поскольку любое приучение к истинно правильному житью оно совсем ведь не более, нежели чем самое явное возведение благородных социальных инстинктов в истый принцип большого общественного бытия, а этим-то лучше всего заниматься только лишь чьим-либо самым конкретным родителям. 
Раз все доподлинно в них благое не более чем предмет подражания, и нисколько не смогут, они являться никаким собственно вот элементом, куда явно более правильного перевоспитания трудовых масс простого народа.
Все человеческое донельзя простая биомасса рода людского способна принимать в расчет только лишь по мере возведения цивилизованных принципов в некую абсолютно узаконенную и самую отныне попросту же элементарную аксиому…
Ну а этого можно будет добиться разве что лишь медленным, но верным усовершенствованием всех тех и поныне существующих реалий века, а вовсе-то не их самым беспардонно доблестным разрушением во имя построения из мокрого песка более чем нескончаемо благих иллюзий.
Солнце вездесущего и совершенно так иссушающего людские души кроваво красного террора очень быстро, затем превратит все в прах и разрушение замков былого угнетения оставит после себя одну лишь бескрайнюю выжженную пустыню.

Неистово распрямлять от века же согнутый хребет народа надо бы всегда с самой величайшей осторожностью.
Насильственно привитое гордое прямохождение никак нисколько так не сделает человека действительно разумным, а только лишь разве что весьма существенно расширит все его возможности творить самое беспардонное зло, ласково прикрывшись светлой идеей.
Именно она в этот наш отныне сколь агностический век, попросту явно призвана заменить тот еще прежний фиговый лист, слащавой, и донельзя ведь ослепленной собой, как всегда неистово праведной религиозности.    
И этакий «витязь высшего большевистского или арийского добра» прекрасно может оставаться, все тем же лютым зверем даже и всецело окунувшись в волшебный мир беспредельно светлой человеческой фантазии.

337
И именно эти просветленные идеями серые личности, чьим далеко не худшим, и кстати довольно-таки мелким образцом вполне вот можно считать все того же небезызвестного булгаковского Швондера… уж они-то и были главными виновниками сущего укоренения большевицкой заразы на русской земле.

Булгаков, написал бы, куда подробнее про всех тех лютых оборотней большевизма, да только пришлось бы ему тогда уносить ноги вместе со всеми теми сколь действительно смелыми господами Набоковыми. 
То есть ему тогда попросту незамедлительно следовало отправляться в самые дальние заморские края…
Соединив свою персональную судьбу со всеми теми благочестиво и сладострастно мыслящими людьми, для коих еще до всякой их физической эмиграции Россия была одной лишь кровной обителью, но не истинной родиной, поскольку ею для них была буквально-то вся общеевропейская культура, а вовсе не своя «СЕРАЯ» российская. 
ЕЕ чистейший родник писатель Набоков всегда как есть, уж стремился стелиться пред восторженной интеллигенцией чрезмерной возвышенным и донельзя замысловатым стилем.
Правда, это началось только лишь в эмиграции, а все его рассказы, написанные еще на русской земле, ничем подобным вовсе вот не грешат.

338
Да уж конечно Набоков, может и был вполне достойным доброго упоминания общемировым классиком литературного жанра, однако можно с полнейшей уверенностью о том заявить, что вовсе не остался он в эмиграции писателем доподлинно российским.
Все эти его аморфные красивости высосаны им из указательного пальца, который он до чего смело некогда ткнул в пока еще для него совершенно чужое французское небо. 
Внутренняя опустошенность подчас украшает жизнь небывалыми цветастыми красками, но ничего доподлинно искренне полноценного в них попросту нет, как нет.

Александр Куприн, к примеру, свою «Жанетту» написал лет этак за 25 ранее, чем тот же Набоков его «Лолиту» и то было именно русское произведение, хотя и написанное в исключительно же вынужденной эмиграции.
Причем период внутренней опустошенности Александр Куприн пережил, пребывая в глубоком, обескровлено суровом молчании… 
И кстати для этакого полнейшего перерождения, каковое более чем, несомненно, произошло с Набоковым в весьма надо сказать изящном всем-то своим внешним глянцем западном обществе, должны были сколь непременно иметься некие еще изначальные корни, в самой глубине его чистейшей души. 
Отказаться от родного ему языка только ради одного, куда исключительно большего своего творческого успеха мог ведь разве что человек никогда по сути своей не являвшийся вполне естественной частью - плоть от плоти своего народа.

339
А между тем были тогда и другие люди плоть от плоти всей передовой европейской мысли, из весьма бравого числа тех, кто всему тому безмерно простоватому и легковерному народу совсем ведь мозги запудрил, блекло светлыми идейками о только лишь, как всегда непременно грядущем равенстве и братстве. 
Их имена вполне справедливо заклеймил Игорь Тальков в его песне «Господа Демократы» и в отличие от той другой, в которой он, несомненно, по-свойски выражает устремление всей своей высокой и светлой души впрямь-таки стать «Кремлевской стеной»…

Нет уж, тут он был несомненно прав, однако эту «сермяжную правду» следовало выражать несколько иначе без всего того воинственно пафосного натиска, бессмысленных призывов к насилию, а также и сколь откровенного злорадного умиления по поводу того, что в Америке с Европой все до чего ясное дело безмерно так хорошо. 
Попросту никогда там не бывало даже и тени весьма надо сказать удачной как в России попытки перестроения вполне ведь в принципе нормального образа жизни в то самое более чем злосчастное идейное полусуществование… 

340
Ну, да на тех отныне до чего далеких берегах полусказочно далеких западных стран явно недоставало своих собственных одухотворенных пламенем революционных идей пламенных вождей. 
Уж тех-то самых, что действительно были способны в сладостной истоме бессмысленных и глубокомысленных мечтаний о светлом грядущем буквально разом спровоцировать внезапное исчезновение всего наносного слоя почвы, на котором из века в век неизменно зиждились закон, порядок, да и здравый смысл.
В России они беспардонно злодейски сыскались, да только дух в них был явно исключительно прожжено заграничный… 
Да и идеи их были, безусловно, ведь разве что размером с горошину впрямь-таки поистине помешавшей преспокойно почивать благороднейшей принцессе российской интеллигенции.
Она была обуяна и опьянена бунтарским духом воинственного обновления всех тех незыблемо от века существующих общественных основ.
А ведь настоящую новую правду (внутри единоутробного общества) формируют события созидательные, а вовсе не те беспринципно все то прежнее оглушительно разрушающие. 
Воинственное уничтожение всего того сколь же отныне дотла истлевшего проклятого прошлого всегда ведь одно разве что бедствие и способно с собой принести и его может оправдать одна лишь сущая гибельность всяческого фаталистического промедления.
Да только спасать суровым насилием можно лишь один наш сегодняшний день, но никогда им не создать тот самый долгожданный и благословенный день грядущий.
Ну а нападение может и создает новые границы, да и расширяет чье-либо порой довольно-таки никак непредсказуемое коварное могущество, а все-таки действительно чего-либо создает одна лишь внешняя агрессия, а внутренние перевороты государство разве что весьма и весьма во всем незамедлительно ослабляют. 
Причем когда уж действительно сносится все верхушка общественной пирамиды, ослабление явно приобретает перманентный, а вовсе вот не сугубо временный характер.      
Да и вообще тот по бескрайнему чудовищному бурелому наскоро проложенный бесконечной кровавой колеей путь был донельзя же в корне во всем абсолютно неверен. 
Мертворожденная с экономической точки зрения система могла ведь питать себя одними лишь соками людских иллюзий… 
А между тем этот до чего суровый всем своим обыденным бытом мир нисколько не изменить, хоть сколько-то к лучшему никакими броскими и бравыми лозунгами… 

341
Питаться книжными мыслями, ласково шевелящими в глубинах чего-либо (сонного в широком общественном смысле) сознания все те безотрадные думы о сколь горестной участи своего народа это нечто в корне иное, нежели чем действительно вдумчиво действовать, а именно до чего грубо толкать вперед колесо духовного (не чисто технического) прогресса.
А, впрочем, надо бы прямо довольно-таки жестко отметить, что все автором сказанное - это отнюдь не призыв отложить из рук книгу и попросту отказаться, от того и поныне сколь многими излюбленного занятия - чтения художественной литературы.
Нет уж во всем-то как он есть замысле этой книги еще изначально было заложено одно лишь большое всеблагостное пожелание, куда относительно большего к ним весьма ведь критического отношения, безо всяческих тех золоченных рамок сплошной их извечной благосердечной святости. 
«Змеиный яд книжной премудрости, безусловно, ведь лучше всего применять в виде растираний для своего собственного извечного душевно-совестливого ревматизма», но вовсе не делать из него фетиш сколь тщательно его, втирая во все гноящееся язвы нынче-то сколь, как всегда абсолютно неправо существующего общественного миропорядка. 

342
Слишком бесчисленно будет число совершенно напрасных смертей, что сколь непременно станут до чего суровой платой за – это поистине волшебное снадобье ото всех сразу немыслимо многочисленных социальных недугов…
Ну а для того чтобы действительно с толком ими вплотную заняться, а еще и иметь в этом деле самый, безусловно, славный успех, надо было без малейшего колебания всецело устремиться вовсе не к бестелесному соединению с благоухающей духами книжной задушевности доверху вот переполненной самого нежного и сладострастного самосозерцания…
Нет, уж для тех ощущаемых глубоко ведь внутри, а не только сколь отчетливо и наглядно видимых глазу улучшений в вековом укладе общественных взаимоотношений надо было смело лезть в самую грязь и скверну от века никак нисколько необустроенного российского быта.  

Поскольку неистово впрягшись в упряжку великих исторических дел всецело при этом, надеясь на бравый народный энтузиазм можно было разве что уж только в том более чем безотрадно неистово преуспеть…
Яснее ясного светло блеклыми мечтаниями, если чего некогда и удавалось создать так - это все те до чего только безнадежно тоскливые условия…
Славно кое-кто явно потрудился всею своею праздную мыслью, дабы то прежнее сколь подчас бедовое экономическое положение в том-то самом новоявленном большевистском идеологическом болоте просто-таки разом предстало навсегда так навеки утерянным раем земным… 
Конечно ведь, не для всех, а только лишь для бывшего среднего класса, а оный между тем и мог даже и самые низшие слои всецело приподнять до вполне в принципе человеческого уровня жизни.
Совсем не иначе, а с бухты-барахты ничего хорошего нисколько не выходит, а если чего и, получается, то уж будет оно исключительно внешнее и донельзя глянцево показное.
Да только при этом сколь неизменно оно затем станет стыдливо скрывать все свои варварские планы под благовидной личиной сладостного и весьма своевременно полноценного осуществления чьих-либо до чего только давних, благих надежд.
А для всего того на самом-то деле действительно стоящего спешные перемены всегда этак, несомненно, исключительно вредны и попросту вовсе ведь бесполезны. 
Нет уж на - это безо всякой довольно тщательной подготовки, может, и целого века совершенно вот вовсе нисколько не хватит.

343
А потому и незачем столь безумно радостно торопиться, пытаясь в бешеной скачке неистово перегнать свое собственное до чего незатейливое и весьма надо бы признать более чем явно так неторопливое время…  
Жизнь и без того удивительно скоротечна и до чего стремглав она от нас уплывает в самую тьму навек ушедших в былое времен, но мы до чего уж непременно должны стремиться посильно заполнить мглу общечеловеческого невежества истинным светом ярчайших новых знаний.
Причем их всеблагостное приобретение вовсе не должно было быть именно самоцелью, а только лишь средством для улучшения общего уровня жизни и постепенного видоизменения к лучшему морального облика всех на этом свете нынче-то существующих людей…
И для того чтобы, они и впрямь действительно стали без тени сомнения значительно лучше их надо бы по возможности приобщать к культуре, однако совершенно при этом не захламляя им сознание философскими абстрактными догматами.
Новые социальные инстинкты надо бы создавать при помощи приучения детей к более широкому кругозору, дабы они в будущем приобрели несколько иные навыки, нежели чем были те, что некогда были привиты родителям их бабушками и дедушками.        
Ну а их собственно можно было приобрести по большей же части именно так путем чтения книг, да и прочими средствами, неизменно обогащающими и очищающими всякую совершенно самостоятельно тянущуюся к ним душу. 
Причем именно чтение художественной литературы и может дополнить знания человека о морали, но разве что исключительно в самых общих ее чертах, поскольку вся наиболее конкретная ее сторона прививается только живыми людьми, а вовсе не испещренными типографскими знаками белыми листами книг, сделанных из кем-либо до чего и впрямь безжалостно спиленных деревьев.

344
Причем сама всеобщая доступность книг, куда ведь большему количеству людей, нежели чем, - это было некогда ранее, когда их еще по долгим годам весьма прилежно переписывали от руки, принесло в наш мир не только великое благо, но и всяческие бесконечные и самые бескрайние страдания.  
Буквально у каждого предмета или идеи воплощенной в беспредельно суровую действительность обязательно еще отыщутся две самые противоположные стороны и одна из них, несомненно, окажется, исключительно во всем отрицательна.  
Хотя, право же равноценность этих пресловутых сторон, скорее всего во многом окажется, исключительно иллюзорна…
Но мир сложных понятий весьма многолик и необъятно многогранен… 

А потому и черно-белое восприятие теоретически до чего взвешенно и зрело обоснованных фантазий, попросту в самом своем корне абсолютно недопустимо.
Хотя вполне естественно, что самые неистовые устремления всею душою ввысь к возвышенным идеалам, никак не могут воинственно осуждаться за их никчемность и оторванность от всей той и поныне совершенно по-прежнему существующей действительности.
Да и перемены к действительно лучшему никому никак так нисколько не повредят.  
Однако по всей своей сути, они должны были быть основаны именно на истинных реалиях века, а не тех еще предпосылках вытекающих из сладких грез о неких иных, пока еще вовсе вот нисколько несуществующих временах того-то самого неизменно заоблачного всеобщего счастья.  

345
А между тем, куда более здравое и взвешенное восприятие книг, а не одно лишь их сколь всестороннее и весьма недальновидное воспевание в принципе и могло бы предотвратить, слава тебе Господи, что исключительно абстрактную, всецело пагубную для всего человечества поистине же последнюю во всей его истории трагедию 20 века.  
А между тем то более чем неоспоримый факт, что во второй половине двадцатого столетия военное противостояние уж явно превратилось целиком и полностью в сколь однозначную войну мировоззрений, а не выражалось, как – это было всегда ранее, в неких надо сказать еще патриархальных, территориальных притязаниях на чужой лакомый кусок земельного пирога. 

346
Между Америкой и Советским Союзом пролегали не одни лишь те безбрежно широкие водные дали двух океанов, а еще и вовсе не имелось промеж этих стран каких-либо прежних порою очень даже подчас затяжных военных конфликтов, сколь неизменно накладывающих весьма темный след на все те последующие взаимоотношения между двумя совершенно независимыми нациями.  
А между тем Третья мировая война была ведь попросту неизбежна, ее предотвратил один только (и вовремя) развал Советского Союза на самые подчас до чего и впрямь болезнетворные компоненты, у которых еще затем явно сыскалось с кем этак до чего уж бесхитростно повоевать, самым надо сказать обыкновенным конвенциональным оружием.
Вот беда так беда общемировой пожар стало раздувать совершенно-то более попросту некому.
А ведь надо бы учесть, что та более чем определенно попросту никак пока несостоявшаяся Третья Общемировая Война непременно бы еще оказалась, тем самым доподлинным братским могильником для всей-то нашей сколь давно безнадежно скученной сегодняшней цивилизации.
Причем оная сколь запросто могла привести и к тому, что эту нашу на всех общую Землю враз надвинулись бы свинцовые тучи беспросветного мрака…
Ну а затем ее буквально повсеместно бы заселили одни лишь крысы, да тараканы более чем совершенно несопоставимо с их нынешними размерами гигантской величины.
И уж они, в свою очередь постепенно бы вытеснили… да и, пожалуй, что всех до единого…
Причем не людей, а неких, безусловно, же выродившихся мутантов-людоедов, что более чем непонятно зачем все-таки «благополучно» бы пережили страшные времена искусственно созданной истинно вот космического масштаба катастрофы.

347
Вполне возможно, что человеку, которому доведется прочесть данные строчки, может еще показаться, что все - это не более чем миф в стиле древнегреческого эпоса.
Однако Чехов был абсолютно прав, произнеся свой общеизвестный афоризм «если в театре во время первого акта на стене висит ружье, то в четвертом акте оно обязательно выстрелит».

Это могло бы в принципе произойти и совершенно случайно, вследствие довольно же простой технической неисправности системы ПВО.
Всего-то навсего ложная тревога, а всему этому миру более чем однозначно пришел бы тогда самый безусловный, бесславный конец.
И именно этак оно и могло собственно быть, если бы конечно не всецело сдерживающая рука политиков.
Это ведь они в полный голос до чего настойчиво требовали от своих военных самой стопроцентной гарантии более чем несомненного начала того бесповоротного, а впоследствии и беспросветно надвигающегося всей своей непроглядной тьмой ядерного конфликта.
Конечно, кто-то ведь может нечто этакое и впрямь нелепейшее только лишь явно спросонья своего недалекого ума пробурчать, о самом более чем однозначно жалком с точки зрения элементарной логики до самой же чрезвычайности весьма ограниченном военном противостоянии.
Однако, скорее всего, обязательно бы еще сработал всем общеизвестный принцип домино и уж рассчитывать, на то что, кто-то из противоборствующих сторон в конечном итоге, непременно окажется хоть сколько-то умнее, совсем (при подобном сценарии) нисколько-то далее вовсе вот не приходиться.

348
Идеологии добра основанные, не на вполне искренней и простодушной сердечности и разуме, а на каких-либо благожелательно мудреных предпосылках, оказались на деле, куда только более вопиющим злом, нежели чем самая злющая абсолютная власть самого же спесивого на свете монарха.

А, впрочем, они еще изначально имели более чем явную только лишь тщательно во всем ими скрытую изнанку, ну а внешняя их сторона всегда неизменно являлась чудом фортификации донельзя во всем изысканного самообмана.
Мало того, они к тому же еще и создали помазанников на трон весьма специфического нового типа, таких, что имели гораздо более сильную (во всех вопросах контроля) собственноручную власть над всеми своими верно и неверно подданными, чем, это было во времена всех тех прежних давно этак безвременно канувших в лету эпох.
В век всеобщего культурного просвещения возникла та истинно номинальная возможность, куда явно более полного охвата сознания масс пускай и красочными, однако исключительно блеклыми и безликими словесами пропаганды.
Ну а они впрямь так вычищают мозг человека от всяческих совершенно естественных для него мучительных сомнений самого вот повседневного и насущного выбора между добром и злом.

349
Общий страх повсеместно стал заменять собой великую дружбу, основанную на чувстве подлинного товарищества, что часто до чего всецело сближает людей, причем уж явно теснее всяких родственных уз.
Он же тогда всецело обезвоживал даже и самую праведную и благородную душу… поскольку он до чего беспринципно и беспардонно сковывал все члены буквально всепоглощающе облепливающей все и вся идеологической схоластикой, что была выпестована и начищена, словно хромовые сапоги до самого отменно зеркально сияющего блеска.
В ней не было даже и единого грамма настоящей суетливой озабоченности о самом ближайшем завтрашнем дне, а было в нем место для одной лишь только безумствующе воинствующей гордости построения грядущего светлого быта, к которому нам, как и понятно только еще идти и идти.
Причем все - это было в чистом виде стародавнее шаманство, разве что без бубнов и плясок вокруг костра, поскольку для этого, несомненно, же было вполне предостаточно и слов, что сколь наглядно были тогда во всем сочетаемы с более чем неуемным злосчастным, люцеферовым лицедейством.
А кто не с нами тот нам злейший враг даже если и усомнился он всего-то на пару другую секунд, поскольку этим он нечаянно выдал, то, о чем он все время значиться думал, а антисоветский образ мысли сам по себе тогда являлся сущим преступным деянием.

350
Однако все началось еще несколько ранее, когда нелиберальные взгляды попросту так явно стали сродни преступлению против всего просвещенного общества…
Большевики только лишь весьма наглядно поймали волну, враз оседлав либеральные настроения, грубое и никчемное устремление чего-либо создавать было крайне им более чем противоестественно по самой еще их исконной натуре.
Безбрежные потоки пламенных речей попросту уж более чем неизбежно склонили массы к неистовому энтузиазму построения острога своей вековой тюрьмы, надежно так при этом огороженной от всего остального мира колючей проволокой.
Причем сама по себе глубочайшая проникнутость российской интеллигенции безнадежно слепой любовью к напечатанному слову, если и не послужила во всей этой стародавней вакханалии нового бесноватого времени, сколь многое предрешающим фактором, то уж, по меньшей мере, явно сыграла она в этом деле отнюдь не последнюю и довольно-то решающую роль.
Скорее всего, это она и создала все те вовсе так несносные внешние условия, для сущего засилья медленно, но верно разлагавшего всякую совесть и мораль безудержно изливающегося из чьего-либо демонически демагогического нутра самого вот несусветного лютого словоблудья.
Однако же из всего вышеизложенного только-то и следует сделать для себя тот единственно возможный (судя из данного контекста) вернейший и вполне окончательный вывод.
Надо бы, заметить, что бесконечно любить авторов, действительно принесших в этот мир до чего только многообразно искрящееся дивным светом благо всеми-то своими высокими мыслями и чувствами, дело в корне иное, нежели чем любовь к художественной книге этак-то и впрямь ведь собственно вообще.
То есть как к некому исключительному в его безмерно гордом одиночестве фактически же единственному источнику всяческого духовного бытия…
…то есть именно той наиболее наивысшей возвышенной сущности, где всегда еще сколь непременно удастся сыскать все те наиболее верные ответы на весьма, как всегда животрепещущие вопросы личной и общественной жизни.

351
Книга - это действительно истинный светоч знаний, и нет, да, пожалуй, что и не будет более великого изобретения, нежели чем то безмерно благостное умение запечатлеть на ее пустых белых страницах мудрость, накопленную человечеством за все то время его столь долгого пути к самоусовершенствованию и духовному возвышению.
Но высказываться, в подобном ключе, все-таки стоило бы только о книгах, как о некой совокупности человеческих знаний, а не сугубо об одной лишь исключительно художественной литературе.

352
Обожествляя литературные сокровища, вольно или невольно становишься рабом мнений людей, живших своей (весьма ведь подчас несхожей с созданной их воображением), не столь уж поистине благочестивой жизнью.
А значит, меря весь этот мир прокрустовым ложем тех представлений, что были вытесаны топором наивно книжного мировоззрения, сколь зачастую попадешь в капкан иллюзий, неизбежно свойственных сознанию автора.
Причем это будет именно так из-за его более чем искренне ошибочных воззрений обо всей нас довольно-то плотно окружающей (созданной нами) рукотворной вселенной.

Высокое искусство в принципе может послужить крайне «полезным удобрением при сколь явном посильном содействии, которого действительно можно вот взращивать удивительной красоты цветы чьей-либо самой же конкретной человеческой души…
Игра бескрайнего авторского воображения создает искристо сияющую водную гладь приподнимающую людские души над сущей серостью всех их безотрадно повседневных будней.
Однако сам как он есть процесс познания, неизменно должен происходить сугубо добровольно безо всякого до чего и впрямь сурового тыканья, расталкивания и безнадежно бестолкового понукания…
Никаким «всесильным плугом нарочито всевластного знания» нисколько наскоро не вспахать поле всеобщего более чем в принципе вполне же самодостаточного людского невежества.

353
Действительно затронуть чью-либо душу можно одним лишь исключительно свободным чтением, а не догматично извне навязанным приоритетом чтений самого различного рода литературы в заранее кем-либо весьма догматично и старательно предопределенные периоды жизни.
И самое тут главное именно то, что вовсе нет, как нет святых среди пишущей братии и все они, в сущности, нисколько нечистоплотны, раз уж сама жизнь до чего незатейливо сталкиваясь с весьма самобытным талантом, извечно так постарается его укротить, а то и попросту сжить со свету.

Люди непохожих на себя совсем вот нисколько не жалуют, да и частенько над ними сколь белозубо куражатся, травят их, почем зря, а отсюда и черная мерзкая грязь в душах у тех, кто еще изначально значительно возвышался над всею сколь неизменно безликою толпой.

354
Зато потом когда до чего внезапно выясняется, что кто-то великий гений и истинная гордость своей эпохи то это именно тогда ему и создается сусальный облик великого самобожества, ну а совершенно случайно открывшиеся его немалые недостатки неизменно вселяют безмерный ужас в сердцах до чего многих его доселе благоверных почитателей.
Вот как это вполне ведь справедливо подметил Сомерсет Моэм в его книге «Подводя итоги».
«Другие люди" бывают оскорблены до глубины души, обнаружив несоответствие между жизнью художника и его творчеством. Они просто не в состоянии примирить одухотворенную музыку Бетховена с его скверным характером, божественные экстазы Вагнера с его эгоизмом и нечестностью, нравственную нечистоплотность Сервантеса с его нежностью и великодушием. Иногда, в порыве негодования, они пытаются себя убедить, что и произведения таких людей не столь замечательны, как им казалось. Они ужасаются, узнав, что чистые, благородные поэты оставили после себя много непристойных стихов. Им начинает казаться, что все с самого начала было ложью. "Какие же это подлые обманщики!" - говорят они. Но в том-то и дело, что писатель - не один человек, а много. Потому-то он и может создать многих, и талант его измеряется количеством ипостасей, которые он в себе объединяет».

355
А между тем буквально любой творец пусть даже и самый великий уж точно разве что весьма незаурядный человек, однако нисколько никак ведь того и не более…
…а потому и к словам он относится ни как все остальные люди, поскольку они для него одни неизменно наличествующие в его системе координат весьма разноликие символы, а потому и для отображения самых различных своих эмоций, он непременно будет использовать во всем непохожие, а то и вовсе совершенно неоднозначные слова.

Разумеется, что все наиболее низменное до чего многие затем тщательно упрячут, а то и сожгут и тогда тот, кто оказался хитрее и проворнее прочих он и будет собственно чист.
Ну а истинный поэт Александр Розенбаум давший свет всем творениям своей музы для некоторых рафинированных интеллигентов весьма так наглядный образец нелепейшей образины в облике интеллигентного, пишущего человека.

356
Да только вот уж над чем всем нам изрядно поднапрягши воображение, действительно давно бы пора сколь беспроигрышно призадуматься…
А от чего - это именно такие до мозга и костей проникнутые потомственной интеллигентностью столичные ребята, каковыми без тени сомнения были Владимир Высоцкий и Александр Розенбаум начинали свой весьма немало тернистый творческий путь вовсе не с наивной юношеской лирики, а с блатных аккордов и песен вполне соответствующего содержания?
Откуда это собственно пошли все эти ранее и немыслимые босяцкие веяния?
А между тем их-то не сорока на длинном хвосте принесла, а та через много лет вернувшаяся по своим домам репрессированная интеллигенция эти-то песни лихих людей в тайных уголках своей души отогрела и сохранила же в память обо всех тех былых днях, проведенных в былинной и совершенно безвинной неволе.

357
А каковы были собственно ее наиболее заглавные первопричины?
Разве не стоит их до чего беспристрастно же поискать именно посреди всякого пыльного хлама сколь прекраснодушно однобокой идейной премудрости напополам с животрепещущими описаниями жизни, этак-то, пожалуй, что через край, переполнившей многие произведения великих писателей 19 столетия.
Они-то, тогда сколь неистово напрягая все свои силы, до чего беспрестанно боролись со всем тем неимоверно подавляющим весь свободный дух общественным злом ясное дело, что в меру вполне свойственного им воспитания, как и более чем скрупулезно дотошного понимания всех-то на свете, так или иначе, где-либо поистине же происходящих событий.

358
Да только вся эта их безбожно сладкоречивая борьба за светлые лучшие дни сколь неизменно была, безусловно, грешна восторженно радостным ожиданием того самого наилучшего грядущего в силу сколь беспроглядно нигилистического восприятия всего нынче (в их пору) до чего уныло их окружающего мира.

А между тем то вовсе не осатанелая скверна затхлой общественной жизни была до чего безумно страшна, сколь, несомненно, были всецело страшны, самые ложные о ней представления, буквально-то сокровенно впитываемые читательской публикой (раз они действительно раздались из уст) великого писателя.
Он-то ясное дело сколь многое еще может поставить в вину всему этому его повседневно до чего многогрешно окружающему миру, и прежде всего именно то, что ему самому в нем не нравится, а потому и захотелось ему его совершенно незамедлительно разом изжить.
И это именно так еще и потому, что душа человека, отображенная в написанной им книге, вполне может оказаться, до чего беспробудно загажена всяческими дикими предрассудками, коими оного раз и навсегда наделили семья или еще уж самое непосредственное ближайшее его окружение.
Вот чем действительно страшна высочайшая духом литература, она медленно но верно формирует сознание правящей элиты общества, постепенно подминая под себя все ее и без того однобоко величественное мировоззрение, и это она насаждает новые принципы общественного бытия всецело отстраняясь ото всех тех давно устоявшееся канонов всего того незыблемо прежнего «мещанского» существования.

359
Слепая вера во все те ослепительно светлые агностические идеалы, на которых буквально зиждилась вся новоявленная сухая (до омертвения) философская мысль 19 века, сыграла затем злую шутку с людьми, жившими не в столь давно оставшемся у всех нас позади 20 столетии.
Ну а век девятнадцатый весьма полноценно собою олицетворял полнейший, хотя и довольно недалекий отход ото всех тех прежних представлений об этом мире, как о сколь отрадно самим Богом нам данном бытии, где все сколь неизменно происходящее было почти что заранее предрешено Проведением, ибо было дано человеку, как суровое испытание перед грядущим блаженством или адскими муками в виде сурового назидания грешникам.

И именно тогдашних философов, а не одних корифеев литературного жанра и следовало бы обвинить, что это их-то донельзя зарвавшаяся богоборческая творческая мысль, уплыла за самый далекий горизонт, а между тем необходимость в философском осмыслении всего насущного бытия ныне существующего века в те времена еще же значительно резче усилилась и обострилась.
Все - это до чего неизбежно привело именно к тому, что на место философии сколь разом весьма вкрадчиво вползла до чего низменная демагогия, доступная практически всякому совершенно неразвитому сознанию.
Чего же тут поделаешь раз впрямь-таки зияющие своей крайне ведь незамысловатой пустотой место пустым и незаполненным остаться вот никак собственно и не могло.

360
Причем наиболее заглавным постулатом новоявленных воззрений, неизменно так заложенных еще в сам их фундамент, был все тот же принцип самого безоговорочного доверия ко всему тому, что было до чего безгрешно праведно изрекаемо всеми теми новоявленными пророками и сколь неимоверно вздорно отображено в их-то слащавых «священных писаниях».
То ведь было сколь наглядное переложение на свежевзрыхленную идеалистическую почву всей той боле чем беспричинно переиначенной прежней веры в старые непогрешимые истины, что когда-то некогда были преподнесены людям в Ветхом и Новом Заветах.

А между тем неизменно наблюдались очень так даже существенные различия в самом подходе к своей доктрине между религией и всеми теми внезапно по нашу душу самым несуразным образом разом нагрянувшими - новоявленными воззрениями.
Вера в Бога и следование его заповедям весьма существенно гарантировало человеку рай только после окончания всякого его бренного существования, то есть где-нибудь там за порогом смерти - на небесах.
Новые идеологии предрекали райское блаженство на этой грешной земле, и чтобы его непременно разом достигнуть, надо было всего-то лишь отказаться от своей собственной совести, заменив ее неким единым и нерушимым нравственным постулатом в виде солнцеподобного великого вождя, что отныне являл собой образ сущего апостола НАШЕЙ истинной и наивысшей правды.

361
Вот пусть – это он, а не тот до чего далекий или никогда вовсе не существовавший Бог всем нам слепым от рождения разом укажет, чего - это именно всему праведному роду человеческому еще предстоит незамедлительно сотворить с этим миром, столь необъятно погрязшем во всех его самых ужасных и более чем неизлечимых пороках.

И главное, надо было нисколько того не откладывая, все - это сходу в жизнь воплотить, дабы затем сразу добиться всеобщего безмерно окрыляющего сколь многие души самого наивысшего счастья…
Захватывать ли новые земли ради благополучного расселения по всему свету ревностных представителей высшей арийской расы или же изводить, словно тараканов везде и повсеместно (до самого последнего эксплуататора) проклятых «племенных» угнетателей-буржуев, то есть именно тех, кто одним своим дыханием неизменно мешают всем нам пролетариям привольно жить в свое истинное удовольствие.

362
Главное тут было именно в том, что речь у этих мнимых духовных лидеров наций неизменно шла вовсе не о каких-либо созидательных процессах, а, исключительно, наоборот, о кардинальном разрушении чего-либо лишнего, и ненужного в начертанном ими грязным, мозолистым пальцем синем безоблачном небе безмерно отныне светлого всем-то его грозным ликом грядущего.

Они собирались прорубить к нему дорогу мечом до чего, безусловно, несущим смерть всем значиться тем, кто жить, как надо всем народам Земли по всей своей зловредной сущности совершенно сознательно до чего только по-злодейски беспрестанно значит мешает.
Несомненно, что все - это хотя бы отчасти было почерпнуто именно из мира книг, в которых авторы, яростно борясь с косностью и замшелостью своей эпохи, зачастую явно вот били мимо застарелого социального зла, но вольно или невольно его, растревожив, они сколь огненосно наносили по чему-либо вовсе же иному поистине сокрушительный удар.
То есть по наиболее в их век пока еще слаборазвитому, да и действительно уязвимому, причем порядком вовсе-то не прижившемуся, а именно по всей той самой что ни на есть естественной цивилизованности и терпимости во всем их денно и нощно до чего беспрестанно их всеобъемлюще окружающем обществе.

363
Виктор Гюго в его довольно-таки объемистом романе «Отверженные» пишет же вещи сколь безыскусно примиренческие со всем тем в его-то дни более чем привольно безумно случившимся варварством «исключительно так необузданного героически» кровавого террора.
А между тем правды и справедливости при его помощи было добиться совершенно так вовсе нисколько нельзя, это уж разве что, дабы сокрушить обычный от века еще привычный образ жизни простого народа никакого позитивного труда собственно так и не требовалось.
А между тем идти к действительно лучшей жизни можно было только-то по мере сил, способствуя крайне неспешному процессу более чем явственного переоформления всех донельзя застарелых общественных взаимоотношений.
И именно этак некогда все само собою, в конце концов, на место разом и встанет.
Ну а, исповедуя принципы всеобщего счастья можно было в конечном итоге дожить и до тех сколь печально небезызвестных времен, когда вполне правозаконно зверствующие нацисты, пронумеровав «человеческий скот», однозначно же до чего принципиально безжалостно отправили его длиннющими эшелонами на ту самую последующую его полнейшую значиться утилизацию…

364
А ведь кое-кто явно своим воинственно негативным речитативом всецело поспособствовал сущему возрождению времен пещерных лидеров, более чем, безоглядно приветствуя путь сущего варварства и крови с самой наиблагой целью более чем беспроглядно насильственного преодоления всех тех бед и несчастий, что были присущи всецело обнищавшему верою веку…
Вот он тот до чего бойко наглядный стиль самого неизменно возвышенного отторжения от всех тех поистине эпохально сложившихся исторических реалий, которые между тем можно было изменить только лишь одним просвещением и нечем собственно более…
Виктор Гюго «Отверженные».
«Дикарей… Поясним это выражение. Чего хотели эти озлобленные люди, которые в дни созидающего революционного хаоса, оборванные, рычащие, свирепые, с дубинами наготове, с поднятыми пиками бросались на старый потрясенный Париж? Они хотели положить конец угнетению, конец тирании, конец войнам; они хотели работы для взрослого, грамоты для ребенка, заботы общества для женщины, свободы, равенства, братства, хлеба для всех, превращения всего мира в рай земной, Прогресса. И доведенные до крайности, вне себя, страшные, полуголые, с дубинами в руках, с проклятиями на устах, они требовали этого святого, доброго и мирного прогресса. То были дикари, да; но дикари цивилизации.
Они с остервенением утверждали право; пусть даже путем страха и ужаса, но они хотели принудить человеческий род жить в раю. Они казались варварами, а были спасителями. Скрытые под маской тьмы, они требовали света.
Наряду с этими людьми, свирепыми и страшными, – мы это признаем, – но свирепыми и страшными во имя блага, есть и другие люди, улыбающиеся, в расшитой золотой одежде, в лентах и звездах, в шелковых чулках, белых перьях, желтых перчатках, лакированных туфлях; облокотившись на обитый бархатом столик возле мраморного камина, они с кротким видом высказываются за сохранение и поддержку прошлого, средневековья, священного права, фанатизма, невежества, рабства, смертной казни и войны, вполголоса и учтиво прославляя меч, костер и эшафот. Если бы мы были вынуждены сделать выбор между варварами, проповедующими цивилизацию, и людьми цивилизованными, проповедующими варварство, – мы выбрали бы первых.
Но, благодарение небу, возможен другой выбор. Нет необходимости низвергаться в бездну ни ради прошлого, ни ради будущего. Ни деспотизма, ни террора. Мы хотим идти к прогрессу пологой тропой. Господь позаботится об этом».

365
И тут уж до чего неизменно явственно ощущается вся та совершенно взаимоисключающая одно другое противоречивость, неизменно свойственная практически всем в ком чувства непременно восстают супротив той извне самой неукротимой силой раз и навсегда навязанного революционного здравого смысла.
Гюго всем душой и сердцем отрицал путь вандализма, но холодным рассудком полностью его приветствовал, и тут никак не обошлось без весьма строгого семейного воспитания.
Его высказывание насчет пологой тропы буквально идеально отражает и все мысли автора, на сей счет - вот только «на Бога надейся, а сам не плошай».
Таков должен быть девиз не одних только тех всецело простых людей, но и властителей дум сколь многих народов, а таковым и был великий творец Виктор Гюго.
По его вряд ли, что лицемерным, куда скорее более чем в принципе искренне наивным взглядам…
…варвары проповедывающие свет и добро, куда ведь явно получше всех тех, кто стоически отстаивают все устоявшиеся долгими веками совершенно незыблемые правила жизни…
А между тем оные никем и ничем вовсе неодолимы, в смысле их истинно скорого изменения к чему-либо весьма так значительно, сказочно лучшему…

И чего именно эти новоявленные дикари могли на деле самым бескомпромиссным образом враз исхитриться, полностью изничтожить?
Стадо, уничтожившее пастуха и всех его сторожевых собак всенепременно весело блея впрямь надрываясь от восторга, вскоре рухнет в ближайшую глубокую пропасть, или окажется во власти волков, которым вовсе не будет никакого дела совершенно ни до чего, акромя своего вполне естественного желания набить бы да поплотнее свой луженый желудок…

366
И еще сколь непременно надо бы и то до чего только скабрезно заметить!
На Бога нечего бессильно и бестолково надеяться, он совсем не затем создавал этот мир, дабы извечно бедовые творения его рук без малейшего колебания, безропотно принимали на веру все заповеди новоявленных мыслителей.
Уж тех-то самых, что с дикой тоской глядели на серую мглу общественного прозябания, и только издали примечали зарождение в корне существенно иного более гуманного мировоззрения.

А между тем все эти безумной ярости призывы “долой”, совершенно не могли, даже и в самой малой толике, хоть сколько-то соприкоснуться с тем адским злом, которое они столь ретиво и резво прямо-таки обязались полностью и навсегда свести разом на нет.
Беспрестанное напоминание обо всех общественных язвах до чего их всецело разом затем еще лишь поболее растравливает…

367
А когда дело поистине принципиально так доходит до самых великих потрясений, то ведь именно тогда в эти невероятно бедовые времена и рушится то самое хрупкое и наиболее деликатное в структуре человеческого общества – вся его истинная культура и не сугубо абстрактный, а подлинно житейский гуманизм.

Мир он до сих самых пор еще сколь безмерно невообразимо жесток и пока что в этом-то смысле, он и в мыслях своих изменяться совершенно вот не желает…
Да только ведь то, что до чего наглядно и беззастенчиво привело к сущей и безоглядной консолидации всех сатанинских сил…
Нет, уж этому до чего явно могло поспособствовать одно лишь сколь безотрадное возведение лютой жестокости в принцип во имя прихода всегдашне грядущих светлых времен, куда исключительно лучшей, нежели чем она есть сегодня поистине счастливой общественной жизни.
Вот, к примеру, та самая ситуация, что сколь весьма наглядно приведена в романе достопочтимого Виктора Гюго «93 год».
«Отец был калека, он не мог работать, после того как сеньор приказал избить его палками; так приказал его сеньор, наш сеньор; он, сеньор, у нас добрый, велел избить отца за то, что отец подстрелил кролика, а ведь за это полагается смерть, но сеньор наш помиловал отца, он сказал: "Хватит с него ста палок", и мой отец с тех пор и стал калекой».

368
Можно подумать, что буквально каждый убивший зайца в лесу сеньора был, затем непременно убит или на всю жизнь раз и навсегда покалечен?
Нет уж, такое могло приключиться только лишь с тем, кто может и не первый день, вполне всерьез занявшись ремеслом браконьера на этом деле, явно погорел, да и то егерь мог, рискуя собой над ним все-таки сжалиться, он-то тоже живой человек…
Да уж те слишком вот дивным светом нелепо искрящееся полубезумные идеалы, оказавшись внутри фанатически раскрепощенного человека все в нем вполне естественное, неизменно выжигают практически напрочь, словно тем еще добела каленым железом…
Ничего того обыденно людского - внутри его революционного сознания далее не останется - все, что им отныне будет двигать, будет существовать разве что во имя идеи и всегда именно ею и будет всецело отныне оправдываемо…
Вот они тому разве что два до чего явных примера из все той же небезызвестной книги Гюго «93 год».
«Нередко синие, во исполнение революционного декрета, карали мятежные деревни и фермы, предавая их огню; чтобы другим неповадно было, они сжигали каждый хутор и каждую хижину, не сделавших в лесу вырубки, как то от них требовалось, или же своевременно не расчистивших прохода в чаще для следования республиканской кавалерии».

Во имя идеалов братоубийство?
«- Однако ж и в третьем сословии встречаются приличные люди, - возразил дю Буабертло. - Вспомните хотя бы часовщика Жоли. Во Фландрском полку он был простым сержантом, а сейчас он вождь вандейцев, командует одним из береговых отрядов, у него сын республиканец; отец служит у белых, сын у синих. Встречаются. Дерутся. И вот отец берет сына в плен и стреляет в него в упор».

369
Так ведь - это еще и становится истинным образцом настоящей и наивысшей добродетели, безусловным доказательством самой безукоризненной праведности, как и явным признаком наличия в широкой груди той-то самой новоявленной революционной или уж контрреволюционной боевой славы и чести.
Вот этак значит и губится всякая духовность и доподлинно бесклассовая общечеловеческая мораль…

Бравый и броский лозунг “Долой зло” еще всенепременно затем оборачивается своей более чем полноценной изнанкой во всех тех случаях, когда полуослепленные мигом святого прозрения люди, вместо созидательных процессов во всем существующем обществе, более чем бестолково затевают дела всеобъемлюще и обескровливающие немыслимо разрушительные.
И речь тут вовсе не идет о неких конкретных злых людях, а обо всей государственной структуре в целом, что попросту не может прекратить свое прежнее существование в связи даже и с самыми искрометными переменами во всем существующем обществе.
Меняются одни только лица, ну а вся вездесущая прежняя сущность остается незыблемой и полностью нетленной.

370
Причем даже и тогда когда все безнадежно и бессильно рушится вполне уж самостоятельно, то есть все идет тихо и мирно, да и почти что бескровно, она все равно неистово под собой погребает сколь многих более чем вне всяких сомнений достойных и приличных людей.

Медленное крушение «красного паровоза» Советского Союза самое более чем, безусловно, наглядное всему тому сколь этак безупречное доказательство, причем надо бы признать из самого недавнего, недалекого прошлого.
А между тем сошло тогда с рельсов не одно лишь донельзя к тому времени многим вконец опостылевшее прежнее тоталитарное государство, но и в том числе ранее повсеместно существовавший весьма суровый закон, да и всегдашний безупречный порядок.
Однако сама первопричина явного ускорения процесса изничтожения всякой изначальной нравственности и развала экономики вовсе не в тех, кто разрушил нечто ранее казавшееся совершенно незыблемым.
Ну уж нет, она в той фактически ведь вывернутой наизнанку доктрине существования сколь бестолково нацеленного в будущее супротив всяких-то свойств общечеловеческой более чем эгоистичной натуры.
Сами ЕЕ свойства были неистощимо гибельны, а перестройка 90ых годов прошлого века это всего лишь вскрытие застарелого гнойника…
Люди, должны беспрестанно видеть свое грядущее совершенно так во всем самостоятельно, и оно всегда должно быть исключительно индивидуальным…

371
А еще до чего только в заключение надо бы сколь нравоучительно разом заметить, что если когда-либо и где-либо стоило производить любые социальные эксперименты, то уж они должны были носить явно так строго созидательную основу, или никогда не проводиться вовсе.

И это как раз те самые до чего безнадежно утопические политические воззрения на основе некоторых художественных произведений, далеко ведь не всех (да, не будет о них тут огульно же сказано) и стали наиболее заглавной первопричиной всех тех истерически завывающих возгласов «все долой».
И нисколько не послужила к тому сколь деловитым подспорьем пресловутая, извечно печальная участь народа, что неизменно был кем-либо, да угнетаем (к примеру, той же бюрократией при развитом социализме).
Однако во всей общечеловеческой истории, пока еще попросту никак не бывало, чтобы вооруженное восстание супротив СВОИХ господ поработителей действительно бы сделало жизнь народа, хотя чуточку значительно легче.

372
Скорее наоборот времена жутких лихолетий сменялись затем либо всепоглощающей и обескровливающей всякие новые начинания реакцией, либо чем-либо другим совершенно несносно победоносно революционным…
Разницы тут не было и в помине, кроме разве что чего-либо сколь неотъемлемого, а именно вот того, что победившая и разрушившая все прежние основы революция только же разве что весьма значительнее укрупняла все формы прежнего бытия… возводя бедность в принцип, главные заправилы беззастенчиво грабили все то, до чего смогли дотянуться их нечестивые руки…
Топя в крови буквально-то все, что было выше их мелких и донельзя нечестивых душ…

Ну и как иначе кроме как встряской всего же общества и можно было в принципе добиться той самой весьма целеустремленно абстрактной и сущим острием пера без тени сомнения разом вот обобщенной общественной справедливости?

373
Да, собственно говоря, никак, да только вполне достойно - это никак не сделать, кроме как следуя путем постепенного просвещения и воспитания всего того безликого, однако отнюдь не слепого народа…
Народ, он сколь беззастенчивыми в средствах правителями попирался буквально всегда, да только не было в древней истории ни единого случая, когда бы справедливость, в конце концов, все-таки не восторжествовала в той или иной степени, хотя рядом тогда и не могло оказаться прекраснодушных идеалистов с ярким пламенем в зорких очах.
Именно эти люди, сколь ласковым взором весьма пристально нежно глядящие в сторону всяких пространных философских трактатов или же нижайше почитающие разве что вот одну единственную Книгу с самым полнейшим безразличием, относятся ко всем тем порою невероятно безмерным общечеловеческим страданиям.
Поскольку некие прекрасные строчки став уж вполне полноценной внутренней сутью человека, впрямь-таки отучают его видеть частности, а между тем именно из них, и соткано все полотно нашей сколь неприметно повседневной и самой между тем обыденной реальности.

374
Раз даже и такой всем своим сердцем и умом великий человек, каковым, несомненно, был достопочтимый Иван Ефремов, тоже до чего безнадежно подпал под общий гипноз самоубеждений о святости общего, а вовсе-то не самого конкретного для каждого из нас весьма уж безмерно ответственного и прежде-то всего единоличного пути.
Вот чего он пишет в его «Часе Быка».
«Слезы беспомощности и безнадежности болью отозвались в душе Чеди. Она не умела бороться с жалостью, этим новым, все сильнее овладевавшим ею чувством. Надо попросить Эвизу помочь женщине каким-нибудь могущественным лекарством. В море страдания на Тормансе страдания женщины были лишь каплей. Помогать капле безразлично и бесполезно для моря. Так учили Чеди на Земле, требуя всегда определять причины бедствий и действовать, уничтожая их корни».

А между тем их нисколько не изничтожишь, как есть избегая якшаться со всякими мелкими частностями, их-то наоборот еще лишь поболее при таких делах весьма преумножишь, причем в куда однозначно большей же степени, нежели чем, это было когда-либо ранее.
И это более чем естественно произойдет от сущего отсутствия всякого житейского разума и явного засилья чересчур безмерно возвышенных чувств, чему вовсе не место при переустройстве чужой, а не своей собственной личной жизни.
И главное, имея дело именно с человеческой, а не с природной стихией все ведь корни можно было только лишь из сырой землицы более чем незамедлительно разом повытащить причем уж, как правило, нисколько не те, что были наиболее вот зловредными.

375
И это именно книги и стали новоявленными алтарями той одиозно патетической веры в их-то более чем великомогущественного создателя человека.
Ну а при подобном раскладе из них стали черпаться, не одни лишь извечные духовные ценности, как тому собственно и было положено быть от века, но и те более чем безосновательные требования ко всей нас повседневно окружающей действительности в смысле ее им самого неукоснительного и безукоризненно болезненного соответствия.
А между тем всему этому миру вовсе-то не была еще изначально поставлена до чего грандиозная сверхзадача сколь неизбежно во всем походить на духовные воззрения авторов, зачастую горой возвышавшихся над всей той современной для них действительностью.
Правда, исключительно в одних лишь наилучших своих благих помыслах, весьма ласково отображенных на белоснежно чистой бумаге.
Ну а людское безнадежно приземленное и повседневное существование - это вполне естественно - всякая слякоть и грязь и не столь и редко обильно проливающееся оземь людская кровь, так что книги – это только лишь факел для души в потемках, но отнюдь не свет истины в простой и обыденной суете.

376
Да вот уж для некоторых, они явно являются некой путеводной звездой к счастью и процветанию, а также еще и самым наглядным образцом более чем всеобъемлюще светлой духовности.
А ведь именно, за счет этого черная масть, иступлено играя идеалами, словно игральными картами, и смогла-таки запросто стать главным козырем, в преддверии новой технологической эры.
Разумеется, что нечто подобное никак нельзя было сказать о странах, где культура и просвещение более чем резонно и сносно же совмещались со вполне трезвым взглядом, на самое что ни на есть простое и обыденно житейское существование.

Такие вещи можно смело произнести вслух, и при этом никак не сморозить отвратительно несуразную чушь, разве что только ведь говоря о той самой истинно светлой всем духом своих интеллектуалов державе, что до сих самых пор все еще безвременно находится в ничуть не проржавевших цепях навеки-то прежнего средневековья.

377
Именно там из искры недовольства и раздули пожар, что и был собственно призван более чем полноценно видоизменить лицо всего того и поныне по той же старинке неизменно повседневно существующего мира.
А между тем все тогда началось именно с того, что кому-то нечто свое истинно родное, да только до чего ведь безнадежно по всему своему духовному наследству на редкость чужое стало сносить совершенно так явно нисколько невмоготу.

Ну а когда сие и впрямь-таки вплотную касаемо довольно замкнутой сферы чьего-либо явно близорукого духовного равновесия, то уж тогда вновь жаждущий обрести свой душевный покой…
Может ведь запросто начать безукоризненно смело изыскивать самый надежный, и до чего обстоятельно выверенный самим седым временем способ, как бы это ему с кем-либо по-деловому наскоро раз и навсегда полностью же расквитаться.
Причем, когда все эти «благие устремления» более чем наглядно приобретают гигантский общечеловеческий характер, то ведь тогда и возникают Садом и Гоморра на месте всего того прежнего весьма устоявшегося житейски, пусть и не безбедного, но зато исключительно во всем праведного существования.
Все это безнадежно же вытиснилось целым сонмом лозунгов и воинственно восторженных сладкоречивых причитаний…

378
Это все до чего степенно брало свои еще наиболее вот изначальные интеллектуальные корни именно из того до боли растравленного иллюзиями кроваво красного сурового воображения.
А между тем это именно ими все то, что должно было, затем уж жить светом и любовью в грядущих временах более чем беззастенчиво отодвигалось в самую дальнюю даль праздных и отвратительно демагогических разглагольствований…
Демоны революции изрекали чугунные речи, и в них сколь неизменно имелась истинно так своя беспардонно гулкая, чугунная правда.
И главное, во всех их демаршах отчаянно чеканя свой шаг, действительно же звучало самое доподлинное житейское счастье, но было оно призрачным, словно мираж и было оно, кстати, в своем конечном итоге не раз и не два оплачено непомерно страшной ценой бед и мытарств многих миллионов совершенно безвинно загубленных жертв.

И если до чего мягко приподнять за краешек кулису политических интриг, постепенно приведших к появлению нацизма и коммунизма, то вот сколь еще непременно разом окажется, что все - это было всецело взаимосвязано именно с явным желанием, как можно побыстрее приблизить абстрактную теорию к насущной реальности за счет неких волшебных магических действий.
Их-то, разом и порешили всем тем торжествующим парадом светлого окончания всей той многовековой тьмы на самую скорую руку и впрямь-таки перенаправить на безотчетно ярое уничтожение всего того, что самым дичайшим и невообразимо нелепейшим образом беспрестанно, мешало всему тому, что давно назрело, как буквально повсеместная обыденность и данность.

379
Подобное вовсе не стихийное бедствие могло же произойти почти исключительно в странах, имевших довольно четкие очертания давно уж до конца во всем сложившегося кастового общества, то есть именно там, где различные социальные прослойки со сколь большим трудом вообще хоть сколько-то осознают всякое свое взаимное сосуществование, как неких отдельно взятых граждан.
А это и было самой преотличной базой для мощной всем гласом своим вовсе вот не беззубо воинственно идеалистической диктатуры.

В России она стала хамско-пролетарской, ну а в Германии плебейско-националистической, а между тем любой политический экстремизм, как известно весьма схож в своих еще
изначальных, социальных истоках.
Поскольку берет он свое исконно низменное безгранично воинственное начало именно от излишне бурной фантазии всех тех доморощенно ярых фанатиков, что сколь бесстрашно и беспринципно противопоставляли свои взгляды на мораль и естественный здравый смысл буквально любым ранее до них существовавшим практическим и здравым принципам буквально же всеобщего людского сосуществования.

380
Причем надо бы заметить, что стояли эти люди справа или слева во многом в одной ЛИШЬ самой что ни на есть прямой зависимости от своего собственного личного удобства, а вовсе даже и не всегда в какой-либо связи с тем порою привитым им еще в далеком детстве, несомненно, вполне благочестивым воспитанием.

Все эти сколь безудержно яростные укротители всех тех презренных и низменных человеческих страстей и пороков сами, несомненно, имели потайную темную страсть, выражавшуюся в самодурстве и необузданной жестокости во имя гибельных демонически праведно грубых, словно немытые людские тела идеалов.
Но нет, вовсе не во имя низменного зла и житейской же алчности они до чего только слепо устремились ко всему тому загадочно «светлому добру», коему (как, оказалось) попросту положено было быть… раз уж о нем столь многословно и непомерно речисто было ранее кем-то сколь этак многозначительно заявлено.
Да точно также и сколь наглядно было оно беззастенчиво и непреклонно прекраснодушно отображено в тех беспрестанно взывающих к суровой борьбе беспощадно агитационных, революционных лозунгах.

381
Да только никак нельзя было сужать всю ту наглядно имеющуюся картину жизни до каких-либо демонстративно торжествующих свою вполне же справедливую победу донельзя во всем примитивных и скотских инстинктов.
Вовсе так не дело увидеть во сне своего житейского ума буквально так безмерно очаровывающую даль грядущих светлых времен…
И это в то самое время, когда вся та до чего и впрямь ничтожная пьянь и рвань буквально полезла наружу, словно ночью клопы из дивана в дешевой гостинице.
Этой несокрушимой толпой безудержно двигало безумно сладостное предвкушение грядущей наживы, а то, что еще самым несомненным дополнительным образом и до самого конца развязывало в тех людях все путы разума, было полнейшее осознание абсолютнейшей своей последующей безнаказанности.
Раз тогдашнее безвластие всему тому исключительно ведь всецело расковывающему до самого так конца неудержимо же во всем поспособствовало.
Однако нисколько не стоит столь однозначно же очернять лица тех, кто шел ведь порой на верную смерть ради самого безусловного грядущего преломления во всей окружающей действительности тех до чего еще недозрелых и мнимых надежд, что были наскоро навеяны безликими призраками бесславных, исключительно праздных мечтаний…
Да только для кое-кого и поныне все те революционные будни были всесильно предсказаны, самими наглядно уж верно выверенными книжными признаками, скорейшего значит последующего поворота истории к чему-либо более праведному, да и впрямь ведь беспроигрышно более достойному новому.
Поскольку - это именно во имя света, мудрости и любви к ближнему рядовые революционеры и стали столь кропотливо и совершенно безжалостно, насаждать принципы всей-то своей самой жесточайшей в истории спецтирании…

382
Зло обсыпанное извне светом немыслимых задушевных благ «творит добро», суживая души идеологическим хомутом до совершенно полного их равнодушного бездушия…
Ему было дано обнять все четыре измерения и придать им исключительно иные, нежели чем они были некогда ранее формы и свойства.
Причем - это и было более чем наглядное преломление в самом ведь облике новоявленной революционной жизни всех тех довольно-таки неглубокомысленных проявлений сколь, незамысловато, невероятно же грубого социального эксперимента.
Причем все его свойства самым прямым образом вытекали из самой природы людей, взявших в руки меч общественной морали и этически обобщенной справедливости.
Все другие явно бы еще убоялись вполне еще непременно возможных отрицательных последствий, да и духу на нечто подобное у них попросту никак не хватило, а потому установление новых более «честных и отныне полностью справедливых» порядков во всем этом мире (по идеологии) - это заведомо же занятие для одних наиболее отпетых подонков.

383
Причем первоначальный тон всему задают именно либералы, благие мечтатели, что сколь беспрестанно орут на весь мир о своем новом и всеблагом до чего и впрямь наглядно ими различимом на самой линии горизонта общественном строе, совершенно монолитно отныне основанном на том бестолково, но глубокомысленно вычитанном ими из книг сказочно светлом бытии.

Они очень искренне смело раздают хризантемы своих идеалистических взглядов буквально-то всем и каждому, кто только им где-нибудь, да попадется на этом их до чего вдоволь сияющем огоньками абстрактного разума крайне вот между тем донельзя незатейливом жизненном пути.
Их взгляды зачастую носили явный же ущербно и восторженно прямолинейный характер, они, в сущности-то, являлись типичным тепличным растением никак неприспособленным к суровому климату века весьма вот всецело перенасыщенного безукоризненно урбанистической действительностью.
В нем стало истинной нормой засилье всесильных машин и глубокомысленно помпезных и праздных слов.
Новая впрямь на глазах левеющая интеллигенция стала жрицей грядущей всеобщей панацеи, сладенько тающей на губах лупоглазой мечты о том непременно уж навеки явно так по всех нашу душу грядущем коммунистическом рае.
Это и придало ей суховатую чванливость, самоуверенность в своих выводах, но вовсе не сделало их страну хоть сколько-то чище, а ее правителей даже и в самой малой толике менее деспотичными.
Нет только и наоборот, именно - это и явилось весьма безнадежно апатичной ко всякому людскому горю первопричиной для совершенно так никем заранее непредвидимого насаждения лютого варварства осатанело лучезарного большевизма».

384
Он принес с собой истинное всеобщее счастье и освобождение ото всех тех прежних заклятых прежних оков?
Да он действительно именно его в своем клюве и преподнес, словно тот еще всем общеизвестный аист невинного младенца…
Правда уж счастьице - это (скромнее которого попросту и не бывает) всецело предназначалось не для всех, а только для того абсолютного большинства, что было действительно того более чем половозрело достойно.
Ну а всем иным по духу и плоти одна лишь яма и осиновый кол в их мореного дуба гроб…

А недостойные – это вовсе-то отныне не всесильный простой народ, а разве что именно те, кто по всему своему недомыслию имеет же грех возражать супротив скупых истин всеобщего счастья и сущего блаженства в том еще разве что лишь грядущем и надуманном раю той буквально всеобщей классовой справедливости.
Причем все эти высшие моральные ценности было полностью и впрямь целиком достижимы (одним дегустационным образом) путем полунасильственной спайки всей нации под флагом всеобщих культурных и общественных стимулов того нового до чего интенсивно же в ногу вышагивающего времени.
Хотя само по себе моралистическое подстегивание всего существующего общества ошибочным нисколько ведь никогда вовсе не было, да и быть, оно кстати, нисколько никак не могло.
Ведь дорога та была всецело верна, а потому и надо бы ее упорно и беспрестанным суровым трудом весьма деятельно и целеустремленно в более светлое будущее обязательно всеми силами до чего деятельно прокладывать.
Однако совершенно так нельзя, выпестовав разумом все те немыслимо светлые ее постулаты, неистово толкать на этот путь беспросветно безграмотный простой народ…
Поскольку грядет тогда одно лишь беспрестанное и вовсе ведь никак нескончаемое мучение, для всех тех, кому попросту никак не повезло родиться во времена заточения здравого смысла вместе со вполне взвешенной деловой инициативой в кубрике ледокола безбожно бесправного (для всего народа) «чудо социализма».

385
Ну а где уж то справедливое общество, что непременно так должно было возникнуть именно на основе постепенного, плавного отмирания и превращения в сущий перегной всего того, что вот само собой должно было медленно, но верно уступить свое прежде законное место.
То есть отдать пальму первенства всем тем новым веяниям, что совершенно не преминули бы к нам прийти…
Мирно видоизменить все существующее общество можно было одним лишь иным воспитанием тех, кто и будет некогда в будущем его перестраивать и полностью так куда уж более разумно его благоустраивать.
Ну а все иные (комиссарские методы) только ведь еще до чего бодро и деятельно поспособствуют значительно так большей консолидации всех же сил того весьма стародавнего зла.
И все, то вопиющее социальное неравенство можно устранить разве что лишь бездумно физически изничтожив все существующее современное общество, поскольку никак иначе его ни в жизнь нисколько не переделать.
Раз слишком ведь оно более чем беззастенчиво закостенело во всех своих стародавних стоических принципах.
Изменить жизнь к лучшему может в принципе и тот всепожирающий пожар, что попросту незамедлительно уничтожит всю ту старую деревянную, ветхую постройку, если в дальнейшем люди станут возводить свои жилища только лишь из прочного камня.
Однако все что относится к чему-либо внешнему, никак нельзя соотнести к самим уж как они есть нисколько не вскрытым внутренностям всей той вовсе-то небезгрешной человеческой натуры.
Именно от пожара внутри сердец души становятся совершенно же каменными…

Причем – тут все ведь едино, а в том числе и в смысле самой-то как есть безупречно будничной возможности или абсолютной невозможности сосуществования бедных с богатыми в одной отдельно взятой в охапку чьей-либо звериной лапищей советской во всем уж бескрайне неимущей державе.
Ну а весьма хитроумное противопоставление одних членов общества другим - это когда кто-либо явно постарается поставить всех своих под ружье, дабы начисто истребить всех тех, кто у нас самый подлый, негодный, а главнее всего еще и непригодный к его адаптации в новых жизненных условиях по одному своему роду племени…

386
Вот именно тут неведомо откуда и возникает, та самая ничем в принципе необоснованная и вовсе-то логически неоправданная ненависть ко всем значится тем, кому на белом свете жить, бесспорно, вовсе не в меру слишком так хорошо, а главное еще и за счет сколь бесчисленных горестей в поте лица бессменно трудящегося народа!
Однако вовсе не все ведь решается при помощи отчаянно задиристой агитации.
Людей могут совсем ни о чем таком совершенно не спрашивать!
А просто гнать и гнать их в Красную армию, словно же мясной скот на бойню!
Вот оно до чего, несомненно, во всем правдивое свидетельство писателя Куприна приведенное им в рассказе «Тихий ужас» где он до чего преуспел в том самом проникновенно подробном описании тогдашней, пожалуй, именно потусторонней совдеповской действительности.
«Последние беженцы из Москвы и Петрограда передают о новом кошмарном роде промышленности, распространяющемся в больших центрах Совдепии и вызванном, без сомнения, совокупностью таких мощных причин, как голод, болезни, всеобщая спекуляция и страх перед службой в рядах Красной армии. В Петрограде, на Невском, открыто продаются коробочки с насекомыми, взятыми с тифозных больных. Тиф в настоящее время, если можно так выразиться, выветрился, формы заболевания стали более легкими, процент смертности значительно понизился (до двенадцати процентов), а между тем красноармейцам, по выздоровлении, полагается пятимесячный отпуск. А так как из популярных объяснений Троцкого и Ленина серо-красная масса отлично усвоила, каким исключительным путем передается тиф от одного человека к другому, то и не надо искать дальнейших объяснений…»

Из чего собственно следует, что принуждение шагать в светлое будущее есть вполне естественная часть насаждения новоявленного деспотизма, а вовсе не освобождения от всего того навеки-то всем отныне бескрайне и безвременно опостылевшего прежнего.

387
Однако подобные средства для самой изначально же насильственной мобилизации более чем малоимущего пролетариата были нужны разве что лишь поначалу, ну а затем действительно удалось злющей, что твой монгол Мамай власти как-то все-таки взлелеять к себе безответную, и вполне искреннюю любовь со стороны совершено безликого для нее народа…

Всей той советской братии сие стало, несомненно, так разом по силам только за счет того, что агитация у них до чего отъявленно широко же наладилась, причем стала она, куда свежее, да и заметно нагляднее, учитывая, в том числе и более чем разумное применение тех сколь исключительно новых технических средств.
Радио, синематограф, да и сама как есть грамотность, им тут тоже немало во всем сколь бесподобно разом вот подсобила.
Причем в случае нацизма все было в точности также разве что с явно ведь вовремя благоразумно же перевернутым, обратным знаком.

388
Двум этим отъявленно дерзким идеологиям было попросту безнадежно тесно на одном маленьком земном шаре, всеобъятность их принципов совершенно безапелляционно потребовала невероятного простора, где всем тем только еще возможным конкурентам обязательно предоставлялось бы одно лишь разве что весьма так непросторное место… общая и безымянная братская могила.
Их устремления были схожи, да и цели одни… это только ведь исходные силы их поддерживающие были сколь, несомненно, весьма различны, а потому и не могли, они слиться в некое беспросветно непроглядное единое целое.

А, кроме того, они ведь были противоположностями, а хотя оные и сходятся, но взаимные противоречия при этом довольно быстро приводят к разрыву всяческих дружеских или союзнических взаимоотношений.
Так уж он собственно и зародился тот самый новоявленный «Крестовый поход» двух неистово противоборствующих начал, однако внутренние их корни были собственно одними и теми же…

389
Они до чего ярко несоизмеримо ни с чем иным далеко отстояли друг ведь от друга разве что лишь в своих идеологических опорах на массы, а так их практические взгляды на жизнь мало в чем действительно разнились…
А потому будь уж вся политическая жизнь несколько явно попроще, они всенепременно могли бы беззаветно всеблагостно объединиться в самое безупречное единое целое, чтобы затем плечом к плечу идти, каждый к своей собственной заветной цели.
Мысли-то их текли, всегда лишь только в одном направлении, да и методы их тоже были абсолютно же колюче и нелюдимо едины.
Все что им вообще некогда было собственно надо так это разве что до чего бескрайне расширить жизненное пространство для лично своей бесновато витийствующей имперской тупости, что разве что лишь в силу своих личных потребностей наскоро перекрасилась в красный или же коричневый цвет.

390
А при вырубке большого леса во все стороны беспрестанно летят мелкие щепки, а это именно люди, и они всего-то, что и впрямь вот оказались пламенно горючим материалом своей до чего бесслезно прагматичной ревностно революционной эпохи.
Вот потому весь этот «мелкий народец» и должен был в единое мгновение разом сгореть в пламени поминальной свечи по всему этому старому миру, которому не иначе как пришла уж пора попросту провалиться сквозь землю, дабы в дальнейшем уступить место чему-либо новому, только-то и всего.
Однако этак оно было у одних лишь наскоро «ряженных скоморохов фанатиков» со всеми-то теми беспросветно Культпросветом вбитыми в их недалекие умы гвоздями до чего беспрестанно сладостно благоухающих идей…
Однако вот этих деспотично праведных слуг народа быстро затем оттеснили от кормила власти людишки, которым если чего и было потребно так - это своим ленивым задом согревать начальствующие кресла.
И ОНИ ВЕДЬ НА НИХ УСЕЛИСЬ дабы иметь со всего этого самые максимальные удобства, а также ни с чем несравнимое удовольствие от всесильного осознания своей-то отныне великой значимости, да и всей полноты доселе бесхозной политической власти.

391
И уж тогда все то трафаретно выпирающее «проклятое прошлое» вновь сколь весьма благоразумно сразу воскресло и стало несусветно явно гораздо похуже всего того, что могло быть собственно ранее.
Причем непременно к самому вопиющему примеру, каковым сколь неизменно может еще оказаться одна лишь беспроглядная явь…
Вторая Мировая война, несомненно, проявила себя безнадежно свирепо иным путем, нежели чем доселе было всякое то испокон веку на всем белом свете всем уж привычное бравое смертоубийство.
Все те войны ей когда-либо вдоволь всегдашне неизменно кровопролитно предшествующие и в подметки ей не годятся в сумме немыслимых страданий ни с кем вовсе-то и близко никак тогда навоевавшего гражданского населения.
А между тем она вполне могла бы предстать все тем же, что и Первая в точности таковым еще вот с самых незапамятных времен всем нам давно общеизвестным лютым людским зверством.
То, что действительно превратило ее в самый чудовищный геноцид с далеко идущими планами по его весьма значительному последующему расширению после славной победы Третьего Рейха, являло собой сущий субстрат идей извращенно подчерпнутых из книг, сама цель написания которых подчас уж была столь прямолинейно преступно ужасна.
Причем, почему-то, безусловно, принято во всем однобоко подчеркивать именно тот самый вовсе не беспрецедентный еврейский геноцид, как будто карательные акции супротив мирного славянского населения, проводимые как нацистами, да, так и большевиками выглядели, хоть сколько-то, по сути, иначе.
И откуда, кстати, вообще взялась вся эта несусветная трепотня про высшую расу или же солнечно светлое коммунистическое будущее?
Смогли бы большевики и нацисты злодейски сформировать все свои взгляды на мир, обосновывая все свои твердые словно гранит убеждения при помощи одних лишь преданий и гнусного пустопорожнего злословия?!

392
Ведь – это именно из-за «бесподобно благих» идей схоластически беспроигрышно верно изложенных в некоторых книгах, и началась же великая битва, развязанная враждебными идеологиями, самым ужасающим образом столкнувшая лбами два великих народа, хотя дело-то в принципе полностью ясное и без того, они могли схлестнуться в самой суровой борьбе…
Однако разве приняла бы она этакие совершенно обесчеловечивающие, да и лишающие всякого сердца впрямь-таки изуверские черты?
И прежде всего - это касается немцев, поскольку все те несусветные и «неописуемые злодейства» творимые советскими солдатами были вполне этак, безусловно, вторичны и вовсе не столь беспричинно дики…

Вот он пример взятый из книги человека отчаянно воевавшего, и нанюхавшегося предостаточно пороха…
Майн Рид жил еще в те времена, когда - это выражение имело самый конкретный, прямой смысл.
Майн Рид «Королева озер»
«Друзья Морено тоже оказались военными, все были нашими пленниками под честное слово! По всей вероятности, несколько недель назад мы встречались на поле битвы и делали все возможное, чтобы убить друг друга. Теперь же мы сидели за одним столом и опять делали все возможное - но не для того, чтобы отнять друг у друга жизнь, а чтобы сделать ее как можно более приятной».

393
Смерть, неся только на поле боя, солдаты вражеских армий вовсе не обязаны на всю жизнь сохранять в душе смертельную ненависть к своим противникам, который уже на следующий день после победы могут стать наилучшими друзьями, как это порою случается после обычных молодежных драк (без поножовщины).
Державы противницы на поле брани, как правило, старались все ведь затем уладить именно эдаким мирным и дипломатическим путем…
И конечно на долгое время мир никак не мог быть заключен, пока не были стерты людской обильной кровью все те вопросы по поводу принадлежности тех или иных земель на политической карте мира той или другой яростно претендующей на них стороне.
А потому вполне уж крупномасштабная Вторая война между Германией и Россией приключилась бы почти же попросту вот наверняка и безо всяких там чудовищно извращающих действительность измов!
А все-таки, то была бы другая война ни в чем и близко на ту ужасную нисколько непохожая.

Более чем прекрасным тому примером может послужить все та же, несомненно, кровопролитная Первая Мировая война.
Во вполне вроде бы благополучной Франции после Второй Мировой войны отношение к женщинам, жившим с немецкими оккупантами, стало уж совершенно иным, нежели чем - это собственно было после той довольно-таки еще недавно отгремевшей предыдущей войны.
А все дело тут было именно в том, что под властью геройски бесноватого Гитлера немцы повсеместно столь всею своей изуверской жестокостью всецело отличились, что затем они попросту стали сущими изгоями посреди прочих европейских народов.

394
Однако теперича, истая правда про все их сколь зловещие злодеяния напрочь уж полностью бесследно стерта из памяти, а не просто несколько позабылась, а потому и остался один лишь тот еще стервец советский солдат – жуткий и грязный насильник…
А между тем - это именно он и был доблестным освободителем всей старушки Европы от того и впрямь невыносимо тяжелого тевтонского сапога, что сколь непременно бы затем навек наступил бы всею своею бездушно имперской сутью впрямь-таки на душу народам ее еще издревле населяющим…
Однако - это уж сегодня нисколько неглавное – раз те советские воины беспрестанно насиловали немок, значит именно они и есть самые лютые до чего только и впрямь беспринципные звери…
Ну а немцы, ясное дело, что вовсе не преуспели за целых три долгих года своей оккупации, как следует в том бывшем СССР впрямь-таки вдоволь насилу же разгуляться?
Однако на наш сегодняшний день по довольно-таки общепризнанному в западных странах мнению именно доблестные советские войска, за те полгода своего триумфального шествия до города Берлина в этаком деле на весь мир себя преуспели до чего донельзя во всем бессмертно ославить.
Благо железный занавес тому нисколько не помешал.

395
Правда, она тем ужаснее и страшнее, чем уж она во всем до чего злонамеренно и подло всецело односторонняя!
Немцы значительно более проявили себя в том душераздирающе низменном сексуальном насилии, нежели чем все вместе взятые советские солдаты.
Да еще и самом начале войны, и уж делали они это залихватски весело, а не безнадежно осатанело…
И именно они, в этом зверском преступлении по самые уши погрязши вовсе-то не доблестно на долгие года и впрямь ведь раз и навсегда действительно отличились!
Правда мировая общественность обо всем этом была совершенно не в курсе, так как СССР до товарища Горбачева не был страной изнуряюще испепеляющей гласности.
А между тем вовсе не всегда была вот необходимость в каком-либо и впрямь вообще же насилии.
Да только общим на целую роту счастьем не всякая до чего только развратная и совершенно не блюдущая себя девица действительно так желала поистине стать.
Но ее никто ни о чем и не спрашивал, да и возраст маленькой еще 13-летней девочки вовсе ведь доблестных солдат славного рейха нисколько-то тогда не смущал.

396
Причем исторической подоплекой для усиления и возвеличивания зверств до высот доступных ранее одному иступленному героизму стало именно то, что солдаты враждебных друг другу армий сражались под знаменем вождей, обосновавших свои жизненные принципы на тех книгах, в коих сама суть добра была порою изумительно искажена до самой полнейшей ее сущей неузнаваемости.
И в самом истинном свете – все это было именно так, а вовсе никак не иначе!

И мысль отображенная, на бумаге вполне может быть сколь однозначно разрушительна, как и некогда разорвавшаяся над Хиросимой атомная бомба.
А между тем довольно тихая цепная реакция продолжается до сих самых пор…
Мир прекрасных грез, ставший в чьих-либо подслеповатых глазах сущей реальностью, предстал в виде той самой спасительной ширмы, за которой можно было никого и ничего более не опасаясь, творить самые гнусные, отвратительно темные дела.

397
Человек большой души, запертый в своем прекрасном мире книг, попросту нисколько более не интересовался никакими довольно-то с виду мелкими отклонениями от всей той обезличено суровой истинной правды, что сколь неизменно ему создавала строго официальная криворотая пропаганда.

И именно на этот сколь величественный жертвенник, якобы и нужно было разом возложить буквально-то все нынешнее племя, так сказать, ради некоего эфемерного счастья всех тех еще лишь последующих поколений грядущих.
Ну а та до чего обыденная реальность, которую некто такой весь из себя возвышенный мог сколько угодно лицезреть в его-то самой простой, повседневной жизни…
Однозначно она еще могла кое-кому явно уж показаться одним лишь разве что случайным отходом от всех тех повсеместно общепринятых норм.
Раз у него неизменно имелась та сколь легкодоступная для всего его минорно скользящего по всей внешней стороне действительности мечтательно мысленного взора радужная картина более чем полноценно очерчивающая собой всю ситуацию в целом.
Ну а то, что она в ее доподлинно настоящих цветах в принципе же состоит из этаких до чего мелких, ничтожных деталей, видимых, в том числе и его невооруженному глазу, попросту никак не укладывалось в его всецело развитом и поистине культурном сознании.
Поскольку в той до чего грандиозной по всем своим духовным ориентирам вселенной, небесно чистых книг этаких мерзостей попросту и быть никак не могло, в самой-то как она есть еще извечно повседневно существующей природе вещей.

398
Видеть, то, что действительно происходит вокруг, вполне возможно было одними глазами, нисколько не запыленными бесконечным и бесподобным миром фантазии авторов, которые при ее-то помощи до чего явно безумно радостно стремились показать людям, каким это именно по их представлениям еще уж должно было стать всему этому весьма ведь и впрямь разноликому миру.

Однако их наиболее основной задачей, безусловно, была одна лишь самая насущная необходимость хоть сколько-то значиться приподнять обыденного человека над всею его скотской суетой и обыденностью, открыв ему как великую тайну, что можно жить и как-то, сколь, несомненно, во всем разумнее и иначе.

399
НО никак нельзя было все эти до чего поистине благородные намерения, бездумно превращать в изумительно полноценную и неопровержимую систему взглядов на всю современную нам эпоху, а также считать все написанное в книгах чем-либо более чем, безукоризненно, доказанным самой так обыденной практикой всего необъятного широкого, словно море общественного бытия.
Мысленно сев на очень «резвого коня своего совершенно единоличного и чрезвычайно между тем неистово быстрого духовного прогресса» можно ведь было идеалистически верно довольно-то наскоро обогнать все свое давно так застарелое время…
И чего-либо проще сего нисколько вовсе-то нет, да только оставшись совсем без кучера, оно ох как легко повернет еще разом вот вспять, поскольку именно туда и потянет народ, все им давно же обжитое и казалось навеки-то некогда пройденное.

400
Само по себе до чего уж схоластическое развитие всей философской и научной мысли в наше новейшее время во многом и предопределило тот донельзя извилистый путь по самому глубокомысленно идеалистическому верному благоустройству всей-то нашей нынешней общественной жизни.
Да только великая радость сотворения нового мира должна была еще сколь явно возникнуть именно на почве предания мучительной смерти мира старого и крайне для кое-кого совершенно уродливо и неказистого…
Тому предтечей и стало то, что безмерно притупляющий до чего многие естественные человеческие эмоции технический прогресс слишком во многом всех нас ослепил своим многокрасочным, и безмерно так радужным сиянием, а потому в воздухе вовсю благодатно запахло немыслимо бодрящим многие праведные души «озоном свежих и светлых» идей.
Гроза - это явно поистине хорошо обновление природы и все такое прочее, но в человеческом обществе – это, прежде всего сизый дым совершенно же обманных надежд…

Слишком аморфно и вяло людское море, чтобы его хоть сколько-то проняло от сколь неожиданно перед ним приоткрывшихся новых никому вовсе доселе и неведомых духовных возможностей.
Вот чего обо всем этом нам до чего толково поведали Братья Стругацкие в их совершенно незабываемой книге «Трудно быть богом».
«Это безнадежно, подумал он. Никаких сил не хватит, чтобы вырвать их из привычного круга забот и представлений. Можно дать им все.
Можно поселить их в самых современных спектрогласовых домах и научить их ионным процедурам, и все равно по вечерам они будут собираться на кухне, резаться в карты и ржать над соседом, которого лупит жена. И не будет для них лучшего времяпровождения. В этом смысле дон Кондор прав: Рэба - чушь, мелочь в сравнении с громадой традиций, правил стадности, освященных веками, незыблемых, проверенных, доступных любому тупице из тупиц, освобождающих от необходимости думать и интересоваться».

401
Причем - это всецело касается не одного лишь давно ушедшего в прошлое средневекового общества, но и сегодняшнего современного человека, поскольку, пересев с телеги на самолет, он все еще мысленно едет в точности в том же дряхлом от тьмы минувших времен тарантасе, в который ветхою упряжью впряжены три довольно-то неспешные лошадки.
Такова уж почти общая для каждого из людей фактически глобальная инерция мышления.
Но и это еще не все!
Слишком быстрое развитие затронуло, в том числе и сферу духовную, а разрушать, оно, как и понятно вовсе не строить, а потому вследствие новых вероучений вместо Бога на кресте оказались до чего только кем-то злонамеренно некогда веками распятые самой суровой и злосчастной судьбины народы.

И коль скоро совершенно непосильную задачу освободить их от всех прежних пут угнетения и рабства взвалили на свои покатые плечи именно ведь те завзятые палачи и отъявленные кровопийцы.
Беспредельно ясно и просто, что на самом-то деле их вполне всерьез интересовала одна лишь до чего безраздельная, абсолютная власть над душами людей, а все остальное было исключительно одной зловреднейшей демагогией и вонючей (словно конский пот от желания выйти в люди) более чем омерзительной пропагандой.

402
Идеологии, берущие свое еще изначально нездоровое начало от частичного или тем паче полнейшего отрицания христианства, как главенствующего вероучения придали своим скороспелым идеям весьма явную форму религиозности.
Ну а поскольку у нас на дворе именно так эра новоявленного атеистического вероисповедания, то вполне соответственно сему должен быть и Спаситель, а также Дьявол воплоти его же бывший товарищ по партии или безвинно во всем-то сразу как всегда повинные евреи.

То есть дьявол - это либо какой-нибудь один еврей или все они чего там греха таить сразу скопом, исключительно уж по одному своему расовому и общенациональному признаку.

403
Ну а самые различные книги крайне надо бы сказать чрезмерно идеалистического толка сыграли в процессе формирования всех этих новых вероучений, самую что ни на есть естественную роль Библии в христианстве, что в принципе попросту безучастно едино во всех его самых разнообразных течениях.
А впрочем, безо всякой тени сомнения все доселе вовсе же не вкратце вышеизложенное, несомненно, так еще может кое-кому показаться сущей ересью, самым несомненным поклепом на все самое святое, что только есть у человека - его душу и мысли.

Но, души тоже бывают, самые между тем более чем разные, а как следствие этого грязная, но творчески плодовитая душонка автора, на одной лишь гнили яростно накрапавшего нечто злое, однако далеко не всегда столь, несомненно, убогое и бездарное…
Уж это и будет именно тем, что еще, несомненно, окажется, на деле способно попросту ведь отравить мозг читателя ядом сущей ненависти, причем, в том числе и к самому-то себе.

404
Любовь к авторам, безо всякого остатка поделившимся с нами своим необычайным божественным огнем - это в корне нечто иное, нежели чем безмерное обожание книг вообще.
А уж тем более, если вот это происходит именно так на основе чисто воображаемой их сущности, то есть совсем не иначе, как в виде некой безгранично светлой данности, подсвечивающей собой все живое и мертвое во всем этом до чего разноликом мире.
А между тем даже и имя автора, выведенное крупными буквами на обложке со вполне справедливо присущим ему золоченым теснением буквально всеобщего его признания, никак не является предначертанием незыблемого величия всего того, что явно переполняет все его строчки…
…не столь уж оно вполне одинаково равноценно и попросту так безудержно окрыленно…
В самое разное время, причем каждый раз при несколько ином душевном настрое рождаются мысли и чувства во всем же нисколько неоднозначного толка, а потому и большая книга, пожалуй, совершенно неоднородна по всему своему с виду вполне в принципе наглядному содержанию.

405
Ну а из всего этого до чего многозначительно следует, что весьма так потребно будет сделать именно вдумчивый анализ книги, а не сколь блаженно, бездумно и беззастенчиво заглатывать полностью и целиком все то, что было запечатлено гением литературы на ее бесконечное количество раз затем еще до чего внимательно перечитываемых страницах.
Буквально у каждого писателя есть же свои взлеты, а также и более чем совершенно неизбежные падения, а потому и рассматривать все его творчество, словно бы как одно единое целое абсолютно ведь нисколько недозволительная для всякого взрослого человека более чем исключительно трагичная ошибка.
И даже и в одной во многом судьбоносно великой книге, пусть и написанной гигантом мысли далеко не все его рассуждения действительно стоят к себе, хоть сколько-то одинакового восторженного отношения.

Гений он ведь тоже совсем так не более, нежели чем самый обычный человек, и, как и всем остальным людям, ему было свойственно порою ошибаться, а смотреть на окружающий мир он мог разве что лишь глазами своей собственной давно на наш сегодняшний день явно минувшей эпохи.

406
Чувства в целом неизменны, но мир беспрестанно преображается, переходя в чем-либо одном от простого к сложному, ну а в чем-либо ином, наоборот, от трудного он массивною пятой технического прогресса, постепенно передвигается к чему-либо значительно более легкому.
И ведь все эти до чего весьма существенные видоизменения вовсе неподвластны сознанию людей навсегда же навеки ушедших от нас в мир иной.
Причем их духовное величие и истинная гениальность не имеют тут ровным счетом абсолютно никакого хоть сколько-нибудь решающего значения.
Тот образ мысли и поведения, что всецело соответствовал духу времени 19 столетия, уже в 20ом явно преуспел довольно-таки весьма порядочно устареть, стать во многом попросту архаичным, нисколько-то более не отображающим, новые людские чаяния и веяния века.

А, кроме того, технический прогресс, а также и несколько чрезмерная свобода мысли 19 столетия во многом же поспособствовали самому болезнетворному возникновению иллюзий, а потому и некоторого смешения с грязью многих, прежде незыблемых, всеми некогда на редкость прилежно почитаемых первооснов всякого ранее одной лишь верою блаженно живущего великосветского общества.

407
При этом еще сколь поистине бесконечно обострились все те до чего яростные конфликты между реакционерами и новаторами, довольно часто обосновывавшими все свои взгляды на совершенно безапелляционном отрицании всего того отныне донельзя обветшало и замшело старого, а не на его постепенной и вполне разумной, последовательной модернизации.
А некоторые, как, к примеру, тот же граф Толстой, попросту до чего «благоразумно» умудрялись смешивать старое и новое в некоей единой кадрили, этак-то сладкоречиво перемежая его со всеми теми отвлеченно надуманными благонравственными сентенциями, между тем не имеющими ровным счетом никакого существенного отношения к их-то собственной личной жизни.

408
Может быть, все это одно лишь бессмысленное и своенравное злословие, беспричинный оговор и наведение напраслины на самых безупречно великих людей?
Однако же автор пусть даже и самый величественный из всех великих нисколько так вовсе не сможет вполне справедливо оказаться объектом всеобщего слепого преклонения.
И вот в серой обыденности, будучи именно тем, кто он есть простым и не безгрешным смертным, он, несомненно, может еще оказаться гениальным писателем, истинным кумиром всех грядущих эпох, однако в повседневной жизни сколь неизменно ему будет суждено оставаться блудливым котом, сыном своего века, во всех сколь бескрайне различных его ипостасях.
Ну а, в конце концов, всласть насладившись плотским грехом, он мог совсем неспроста же решить, что в будущем его надо будет как можно поболее извести, причем совсем не иначе, а раз и навсегда.

И сколь приторно сладко, ну впрямь уж медово Лев Толстой беспрестанно вещает о старом, вечном и добром, словно как о чем-либо ему и впрямь бесконечно родном, живо желая напомнить всему этому полигамному миру о том, что никак нельзя забывать о той самой исключительно великой значимости всенепременного сохранения священных, семейных уз.

409
А времена между тем имеют явные свойства постепенно так целиком полностью изменяться, а посему и становятся сущей ветошью не одни лишь всякие, казалось бы, более чем неизменные прозаические принципы, но и сам как он есть весь подход к этой жизни собственно так вообще.
«Анна Каренина» к примеру, вовсе-то ныне не вызывает всех тех крайне противоречивых чувств, коие она некогда воспламеняла в душах людей, живших весьма давно в том самом до чего незапамятном 19 столетии.

Автор имеет в виду, не дай Бог, вовсе не чувства матери лишенной возможности видеть свое дитя, а разве что само, как оно есть представление о том, что - это такое прелюбодеяние вообще.
В 20ом веке оно попросту раз и навсегда перестало быть сущим святотатством супротив всех основных моральных устоев общества, а осталось оно одним лишь тем, что имеет все ключевые элементы чьей-либо личной крайне тяжелой трагедии, однако нисколько того никак ведь не более.
Эта перемена ни в чем не умаляет художественных достоинств данной великой книги.
В плане духовного и чувственного восприятия ровным счетом ничего существенного, ни в едином глазу совершенно так вовсе не переменилось.
Перемены нравов достаточно сильно влияют на саму по себе разве что бескрыло обыденную обиходность, все ее прежнее до чего ранее неспешное течение нынче сменилось довольно-таки быстрым потоком.
Ну а самая обыденная жизнь со всеми ее тягостями и горестями, чувственным восприятием и мироощущением фактически же неизменно шагает сквозь все столетия…

410
Однако вот окрыленная светлыми мечтаниями прозаичность существования в тени великих книг, безнадежно, замедляет процесс развития личности в мире, где попросту нет никакого места для умиления всей красотой написанных слов без, хотя бы даже вот и мимолетного взгляда, на всю ту вовсе не всегда приглядную картину нашей сегодняшней обыденной повседневности.

19 век остался в памяти людей столетием более чем достойным всяческого преклонения пред всем своим тишиной и покоем, но то время вполне однозначно ушло, да и уплыло за далекий горизонт совершенно навсегда, ну а сменила его эпоха, при которой ценность человеческой жизни стала сколь повседневно равна абсолютно пустому нулю.
Примерно таковым было и отношение к благосостоянию личности в том-то самом не столь уж и пасторальном 19ом столетии.

411
Ну а в новые времена, сущая половина всего цивилизованного мира впрямь-таки пала в объятья чрезмерно переразвитого социализма и ею живо стали заправлять идеи, почерпнутые из книг, главным и бесшабашным устремлением, которых было достижение всеобщего благоденствия безо всяких видимых усилий, попросту потому, что так ему было положено быть и никаких гвоздей.
А между тем, сама мысль, всецело направленная не на поиски более разумных средств управления обществом, а на бескрайнее господство светлого духовного начала над заранее обреченным к самому так его неизбежному поражению злом (в силу праведности и справедливости добра) – это не более чем вздорная попытка сделать сказку былью.
А ведь для этого надо бы еще действительно обладать знаниями, о том, чего – это вообще ведь собственно есть.

412
Истинная реальность попросту совершенно непостижима к ее даже самому и приблизительному глубокому анализу посредством чтения книг, поскольку художественные произведения в чисто социальном, а не в духовном смысле не более чем узкое кривое зеркало, в котором весь наш быт попросту сам собой нисколько так вовсе совершенно не помещается.

И даже всемирно признанному гению, вовсе бы не стоило пробовать, разом так на гора действительно поведать всему этому миру о том, чего - это именно пусть, хоть и изредка, но вполне еще может случиться в этой самой до чего непростой, а то и более чем однозначно нелегкой жизни.
Поскольку тогда бы он, всенепременно, подвергся всеобщему безудержному осмеянию за столь ужасный отход от всех объективных житейских истин где-либо и когда-либо повседневно существующего бытия.

413
Вполне возможно себе представить, чего - это именно бы приключилось, напиши один из авторов 19ого века антиутопию в стиле «1984 Оруэлла».
Вот ведь смеху-то было.
А между тем именно - это и могло бы стать нашей всеобщей нынешней буквально вот общечеловеческой реальностью.
Благо сегодняшние технологии это нам поистине же во всем действительно дозволяют.

Причем - это именно так поскольку вовсе нельзя нелепо поставить телегу впереди лошади и с самым глубокомысленным видом начать до чего благодушно втолковать всем тем, кто на ней сколь неспешно едет, что там за поворотом, всенепременно вскоре начнется совсем другая, значительно более радостная и сладкая жизнь…
И этак-то все время беспрестанно кормить и кормить свой народ всяческими нелепыми сказками про белого бычка, который пасется себе на берегах молочной реки всеобщего счастья, в некоем совершенно туманном и пока еще довольно неопределенном грядущем.

414
Хотя, между прочим, вполне могло бы существовать и нечто в корне иное основанное, прежде всего именно на светлом разуме, а не на блаженных дремах наяву в обнимку с радикально воинственным, либерально лучезарным мировоззрением.
Оное попросту выбелило все то прежнее житье-бытие одной только немыслимо черной нигилистической краской.
А между тем даже и мысленно улучшая всю окружающую жизнь нужно бы действовать разве что лишь постепенно просевая сквозь тонкое сито удачный и неудачный опыт минувшего, при этом до чего вот тщательно разделяя хорошее от всего того совершенно же неизбежно всецело плохого.
Ну а, выметая все прошлое и минувшее практически подчистую, разве что лишь безвременно посеешь семена взаимного недоверия промеж всеми людьми, сделаешь их черствыми и апатичными к чужому горю.
Можно уж было действительно постепенно построить более светлое общество, но для этого надо было не разрушать общество старое, а всеми-то силами его сколь посильно, медленно и осторожно весьма так поэтапно, да и до чего только последовательно модернизировать.
Причем, коль скоро - то не было бы пустой бравадой или совершенно непосильной ношей для неких отдельных и попросту подчас бессильно одиноких борцов за истинно большую социальную справедливость, а было бы - это главной задачей всей духовной элиты российского общества, успех в этом деле был бы тогда, несомненно, между прочим попросту ведь полнейший.
Министр Столыпин как раз и был одним из таких борцов и сам образ вешателя, крестного отца пресловутых вагонов ему совершенно вот нисколько никак не к лицу.
Россия, как страна вполне могла быть, куда шире и без всяких в том сомнений значительнее необъятнее да еще и со всех сторон ее бы тогда непременно окружали действительно во всем однозначно так дружественные ей сателлиты…
И уж тогда при практически полном отсутствии сколь идеологически верных «благих» намерений к явному чрезвычайно самоубийственному ядерному противостоянию ее народ полной грудью дышал бы воздухом настоящей свободы, и вдоволь бы тогда было буквально всеобщего самого доподлинного истинного процветания.

415
Во многом все - это было более чем безотлагательно предотвращено именно за счет всего того светлого, бездумно книжного прекраснодушия, поскольку именно оно и толкало искать в самых разных людях некий более чем усредняющий их элемент, хотя его в принципе так в самой человеческой природе попросту нет как нет.
Книга дана нам именно в радость, а вовсе не затем чтобы стать неким самым многозначительным мерилом всего того так или иначе повсеместно существующего бытия.
Да и вообще сам по себе взгляд на книгу, как на некую скрытую в своей чудной раковине жемчужину во многом явно уж действительно схож с ворожбой жрецов древних языческих культов.
Ну а, по весьма скромному мнению автора, было бы, куда значительно лучше не имей наши книги всего-то их нынешнего и сегодняшнего бумажного вида.
Их давно уже следовало приучиться делать из какого-нибудь другого куда более для того подходящего, изначально же во всем исключительно мертвого материала.

Так как уничтожение живой природы ради создания своих собственных культурных ценностей вполне возможно было бы оправдать только лишь, пока еще явной же примитивностью науки попросту до сих пор неспособной подобрать для целлюлозы хоть сколько-то стоящий того заменитель.
Причем его собственно должно было производить либо на основе еще совершенно ведь изначально неживой материи или еще, куда более вероятно при самой первой к тому возможности начать его получать посредством обработки неких культурно выращиваемых растений.
Ведь то был бы попросту иной вид бумаги и все… и совсем ничего страшного бы не случилось, будь она несколько пожестче и даже весьма пошершавее.

416
Леса их бы надо всем миром беречь, они еще нашим внукам и правнукам когда-нибудь сколь непременно до чего только повседневно понадобятся.
А в том числе и ради того чтобы им свежим и чистым воздухом на каждой прогулке до чего свободнее значит дышалось… да и для этого попросту тоже.
Однако пока вот вовсе так неприметно, дабы всерьез изыскивались, хоть какие-либо возможности раз и навсегда заменить целлюлозу, как довольно неподходящее исходное сырье, на что-либо быть может, хотя бы отчасти, но в корне иное.
Нет уж только ведь сколь непосредственно наблюдаема и зрима тенденция обязательно так создать чего-либо максимально разрушительное для сокрушения пресловутого идеологического противника.

А между тем давно бы пора довольно-таки существенно поменять ориентиры, и буквально-то напрочь отречься от всех тех изрядно в прошлом занозивших умы старых догм, и впрямь до чего непристойно высосанных из указательного пальца бородатого мудреца Карла Маркса.
Он же до этого им ковырялся в носу, словно белка по весне в дупле.
Так что верить ему совершенно вот вовсе нисколько не стоит.

417
И ведь с точностью до наоборот - разумным идеям, которые некогда были привиты миру Львом Толстым и Федором Достоевским, давно уж назрела пора поистине вернуться на родину из сколь весьма утомительного для них изгнания.

Поскольку на данный момент до чего и впрямь исключительно зыбкого времени на российской почве явно осело лишь, то, с чем, несомненно, можно было еще лет пятьдесят и несколько ведь обождать.
И речь тут идет как раз о смертной казни.
А между тем, скорее всего - это именно великие классики русской литературы и сумели убедить Европу от нее раз и навсегда, безусловно-то, попросту вымученно отказаться.
Стараниям Гюго с его «Последним днем приговоренного к смерти» тут было бы одним, ну нисколько никак ведь не справиться.

418
Солнце подлинного гуманизма могло бы отогреть мерзлую землю бездушья и казенщины, в том числе и на русской земле.
Однако вот преступления, (не аморальные деяния) ни имеющие ровным счетом ничего общего с человеческим обликом, ну никак так не могут караться, хоть сколько-то значит действительно уж иначе.

Причем абстрактную Человечность к абсолютной бесчеловечности легче всего будет проявлять как раз на том самом совершенно обезличенном государственном уровне, и этак оно будет, куда действительно легче, нежели чем на том самом, хоть сколько-то поистине личном и частном.

419
И сколь уж оно безо всяких излишне благочинных размышлений полностью ясно, что буквально любая книга, пусть даже и самая наилучшая вовсе-то не есть светоч бесконечно величавых истин.
Да, есть в том черты самой обыденной житейской правды, жили же в прошлом люди (и несомненно, что такие живут и теперь), зря ведь не пачкавшие чернилами страницы, а своим потом и кровью, действительно создававшие мир, в который порою действительно стоит всецело окунуться, дабы вынести оттуда большие духовные ценности.
Однако - это только кому-то кажется, что эта одна лишь сама по себе к ним великая близость сколь непременно сразу настраивает скрипку их души на некий особый минорный лад.

Ну а на самом-то деле речь тут идет об одной лишь искусственно созданной близорукости весьма однобокого мировоззрения, возникшего на почве постоянной необходимости забвения в вымышленном, но, конечно же, несомненно, прекраснейшем мире высокой духовности.
Эти сущие дремы наяву очень уж, безусловно, схожи с постоянным сидением в барокамере, где посредством повышения давления количество кислорода в крови несколько вполне этак естественно увеличивается.

420
И до чего - это в принципе похоже на тот самый до чего и впрямь вовсе ведь не правоверный отказ от «нормального общего воздуха», что совершенно затем неизбежно доводит приспешников духовного самообогащения сокровищами мировой литературы до буквально полнейшего их отравления «сладостным ядом донельзя сладких иллюзий», попросту лишая их всякого широкого кругозора.
А это в свою очередь ни в чем никак не посодействует действительно общему становлению духовности посреди русского народа, как и развития в нем чувства собственного достоинства, до чего неизменно свойственного многим, простым американцам.

Да, они завзятые, самодовольные карьеристы, но у них есть чуть ли не с пеленок почти так врожденное чувство подлинной свободы и собственной значимости, впитанное еще с молоком матери.
Ничего общего с внешней имперской политикой США у всех этих качеств абсолютно же нет, да и быть, кстати, нисколько так вовсе совершенно не может.

421
Кучка олигархов управляющих внешней политикой Соединенных Штатов во внутреннюю политику своего государства носа почти не сует.
И вот еще что; если в Америке попытаться ввести любую «народную диктатуру», американская интеллигенция безо всякого промедления выведет настоящий народ на баррикады.
Сам по себе он на это нисколько не способен, поскольку чересчур он пассивен и одинок в своих сугубо исключительно личных претензиях, а посему никак он не сможет собраться где-либо вместе, и вполне осознано повести борьбу за все свои «суверенные права».

Ну а в российском случае интеллигенцией сколь прискорбно, и яростно отрицалось сама вот возможность продолжения в будущем того же закостенелого прошлого, а между тем подобные вещи никак не поспособствовали значительному укреплению всех нравственных основ, а только лишь грандиозному обнажению всего того самого исподнего во всей человеческой натуре.
Все то, так или иначе, повсеместно имеющееся общественное зло у них, как всегда неизменно ассоциировалось, прежде всего, именно с тем и поныне совершенно ни ко времени существующим самодержавным государством.
А между тем какого-либо добра ожидать от поспешной и насильственной смены подобного рода власти нисколько так вовсе никак не приходится.
Оно, мол, впрямь-таки, беспроглядно стоит каменным колоссом (но по чьему-либо недалекому мнению явно на одних лишь глиняных ногах) на пути всеобъемлющего и всесильного духовного прогресса.
И уж до того оно и впрямь во всем еще изначально прогнило и омертвело, что коль скоро его до самого основания всенепременно разом разрушить, то вот тогда на его могиле вскоре сами собой обязательно вырастут гвоздики доподлинной свободы и всенародной, всеобщей демократии.

422
Однако ведь тем неистово праздно вихляющим из стороны в сторону языком можно было и целые горы еще наворочать и даже на одном единственном дыхании весь этот мир себе в угоду к чему-либо невообразимо лучшему на исключительно общих словах всецело-то разом весьма так доходчиво переделывать.
Однако в этой-то до чего безнадежно сварливой насущной реальности чрезмерно говорливое противостояние интеллигенции всей существующей власти было способно разве что лишь низвести страну с великим техническим потенциалом до одних только тех бытово нисколько не лучших модернизированных условий новоявленного каменного века.
С той лишь явно несоразмерной всякому нынешнему практическому и здравому уму до чего о великой разницей, что дубина у вожака окажется уж вовсе-то никак не из дерева.

И все - это разве что лишь оттого, что совершенно не было у российской интеллигенции поистине настоящих сил для доподлинного восстания супротив проклятых пут тиранства, что всегда же неизменно находятся где-то внутри, а уж нисколько так не снаружи.

423
Им бы разве что лишь словесами всякими надобно было сколь благозвучно и весьма глубокомысленно громыхать, пытаясь разгадать при помощи самых противоречивых символов «пазл» всего того, куда только более во всем действительно разумного общественного мироустройства.
Однако ведь все эти праздные разговоры, были, уж чем-то, что называется впрямь-таки навроде примочки на лоб при несварении желудка, мол, чисто психологически оно может быть и полегче, однако реального проку совершенно так никакого.

Зато хоть на душе действительно полегчает, поскольку полностью выговорился, всласть донельзя нажаловавшись, на до чего же злосчастную свою судьбу этак-то проживать всю свою жизнь на самой окраине просвещенной Европы.
Ну а народ отголоски всех этих милых бесед частенько слышал и лясы совсем не точил, а все себе на ус мотал, а потому и пошел он след в след за сущей химерой, которой одно название, да и то крайне неприличное, а потому номинально оно здесь указываться вовсе совершенно не будет.
Если же высказаться обо всем этом несколько более обобщенно, то уж, тех чрезвычайно наивных и темных людей попросту ведь разом загнали, поманив их кусочком сыра в одну на всех гигантскую мышеловку размерами со всю ту необъятно широкую шестую часть суши.
Законы, по которым отныне потекла вся теперешняя ихняя жизнь, несомненно, стали поистине законами подполья в самом прямом смысле этого слова.
То есть люди обратились в вечно дрожащих мышей, а даже если кто-то из них по чистому недоразумению или наивному незнанию нисколько ведь не дрожал, то от ответственности за нечаянно брошенные слова — это ведь никого из них совершенно тогда не спасало.

424
Ну а новоявленные правители, что всей своей до чего осатанелой толпой разом повылезли из всех наиболее темных углов общественного здания, а куда точнее будет сказать прямо-таки из его подполья никаких других норм попросту и не знали, да и знать их никак не желали.
Они свой сугубо подпольный мир, попросту яростно и бескомпромиссно вынесли куда-то наружу, а посему, кто не из моей пещеры тот вообще не мой человек, а раз оно так, то с ним значится, далее можно было нисколько-то более вовсе не церемониться.
С ним тогда было дозволительно столь бесчеловечно фривольное обращение, каковое и в голову бы не могло прийти воинам того самого небезызвестного жестокосердного монгола Батыя, который при всей своей лютости и свирепости все-таки был человеком, а не машиной с пламенным мотором в широкой груди.

425
А ведь те ярые фанатики до самых зубов бездумно вооруженные до чего только безмерно отягощающей их низменные души верой в некие светлые дни грядущего вполне вот могли бы свести на нет большую часть населения своей страны.
Этакий сценарий мог полностью сжиться с реальной действительностью в той-то самой до чего незыблемо промозгло революционной бытности, что была и впрямь насквозь пропитана пронизывающе светлыми идеалами нисколько-то нигде и никогда не существующей трафаретно восторженной жизни.
ДЛЯ ЭТОГО ВПОЛНЕ УЖ БЫЛО ДОСТАТОЧНО И ТОГО, чтобы ревностно служащими своей идее большевиками руководил некий иной, куда более сладкоречивый вождь, то есть вовсе не тот злосчастный прибившийся к политике уголовник Коба, а некто столь прекрасно знакомый со всеми сокровищами мировой литературы, каковым был, к примеру, тот же Пол Пот.

Таковым как он великим вершителям общих судеб никогда нет никакого дела до страданий их-то во всем отныне полностью обезличенного народа, ими попросту обезвоживающе руководит «благая идея», запросто окрыляя их незримым призраком грядущего светлого бытия.
Ради нее они были готовы сдвинуть, хоть целые горы, совершенно не пожалев для сей «благой цели» никаких гор до чего только хрупких человеческих костей.
Вот как об этом свидетельствует Деникин в его «Очерках русской смуты».
«Впрочем, возможность продления войны при худших условиях в материальном отношении, с наибольшей очевидностью доказало впоследствии советское правительство, в течение более чем трех лет питающее войну в
большой мере запасами, оставшимися от 1917 года, частью же обломками русской промышленности; но, конечно, путем такого чудовищного сжатия потребительского рынка, которое возвращает нас к первобытным
формам человеческого бытия».

426
А - это между тем и было тем самым наиболее главным в том совершенно ведь мнимом, безудержном устремлении куда-либо далеко вперед!
Прекрасные идеи, реально же осуществимые, да только лишь в самом немыслимо отдаленном грядущем попросту явно оказались в руках изуверов во многом превзошедших своих учителей инквизиторов, все-таки явно придерживающихся в своих деяниях, пусть даже и самой убогой в мире, а между тем более чем естественной логики.

Причем пьяное и дебошное уничижение трудящихся масс (посредством крайне надуманного их возвышения) явилось, по сути, самым наглядным свидетельством нравственной близорукости интеллигенции, попросту прозевавшей опасный поворот в истории всего человеческого рода.
Буквально никем из тех, кто уж попросту должен был являть собой саму совесть нации, попросту нисколько так не было предпринято совершенно вот ни единой, самостоятельной попытки, выхватить руль управления государством у тех беспринципных интриганов, что к нему сколь беспристрастно и бессовестно притулились в довольно-то короткий период абсолютного безвластия.
Преследуя одни только свои сугубо личные цели, эти монстры общественно бесполезной идеологии отравили мозг своего народа вящей подозрительностью и скотскими интригами столь неизменно свойственными всякому царскому двору периода абсолютизма.

427
Начали большевики естественно, что с самых низов, поскольку те были наиболее беззащитными и бесправными представителями прежнего общества.
И вот пока извечно безграмотных крестьян сколь бездумно и безотлагательно возвращали ко временам до чего еще издревле бескомпромиссного крепостничества при помощи безумно же беспощадных буквально-таки бесчеловечных мер, в этом и был неизменно заложен тот самый глубокий государственный прагматизм, присущий “мудрой” партии рабочих и крестьян, ведущей народы всего мира к их грядущему “светлому” будущему.
Ну а как только сатанинская сталинская власть, вконец усмирив крестьян и рабочих, взялась за во всем неизменно лояльную к ней интеллигенцию, вот тут сразу и выяснилось, что это 1937 год – ужасное и трагичное время сколь же навек трагически массовых, беспричинных репрессий.

Правда, как и понятно, сосредоточить все свои усилия на зарвавшихся палачах и интеллигенции доблестной большевистской братии было как-то совсем не с руки, а потому она и хватала в еще больших количествах всякую мелкую городскую рыбешку, да только, то был явно отвлекающий маневр для самого беспрепятственного отлова, куда более крупной добычи.
Можно подумать, что простые сельчане вовсе не люди, а потому, когда их целыми миллионами бросали зимой в сибирской тайге, без пищи и теплой одежды, то это уж значится было, гораздо гуманнее фашистских газовых камер?

428
Однако российской интеллигенции все эти важные вехи исторического процесса были довольно здраво разъяснены, и оказалась она до чего на редкость понятливой в силу сколь, несомненно, великой своей восторженности, а также и весьма наивного своего характера…
Вот как вполне в принципе доходчиво описывает все свои чувства интеллигентная барышня Евгения Гинзбург в ее романе «Крутой маршрут».
«Хоть я и чувствовала смутно, еще не зная этого точно, что вдохновителем всего происходящего в нашей партии кошмара является именно Сталин, но заявить о несогласии с линией я не могла. Это было бы ложью.
Ведь я так горячо и искренно поддерживала и индустриализацию страны, и коллективизацию сельского хозяйства. А это и была ведь основа линии».

429
Ну а автора этих строк посадили бы еще в 1932 или 1933, разумеется, что только на три-четыре года, ну а затем явно переоформили бы его дело в свете новых продвинутых далеко ногами вперед стандартов на целый четвертак или вообще в том 1937 как пить дать к стенке поставили.
И ведь ясное дело за что, именно вот за те почти, что подчас бесконтрольные и интуитивные высказывания в духе абсолютно отныне неприемлемой правды в стране, где на долгий век воцарились темень и ложь марксистского мракобесья.
Ну а само возникновение в 20 веке неисправимо зловеще языческого режима, способного на действия, не имеющие ровным счетом, ничего общего со всяким человеческим обликом была обусловлена полнейшим отсутствием всяческих тормозов у «российской государственной машины», что, в конечном итоге, и привело ее к самому ужасающему падению в сущую кровавую бездну.

В государстве, созданным Гитлером, власть никак не смогла бы себе дозволить столь непомерно явного нарушения всех человеческих прав.
Тем более что речь шла вовсе не об отдельных гражданах посмевших вышагивать совсем так не в ногу со всеми.
Нет, речь тут шла буквально о всяком и каждом кто попросту даже и случайно споткнулся на в принципе более чем верном пути.
Режим Гитлера, был в точности также, как и режим Сталина всецело всесильно направлен на физическое уничтожение своих злейших врагов.
Но в основном одних только недругов, или же максимум ставших ему помехой и обузой - старых на добрую половину совершенно непредсказуемых друзей.

430
Сталин, действовал во всем иначе, и главной его заботой была создание именно таких условий, дабы враги его боялись бы лишний раз воздух из легких выдохнуть, а уж набрать его полной грудью мог разве что он один - Хозяин ВСЕГО И ВСЯ и никто иной кроме него.
Подобная атмосфера весьма поспособствовала грубому и обиходному, словно крестьянские лапти повсеместному уничтожению духовности, стиранию в труху до чего же многих аспектов людской совести.
Ну а потому и довелось ей послужить первопричиной разложения общества на самые отдельные элементы, навроде возрождения каст или племен, как это было во времена египетских фараонов или еще ранее в эпоху неолита.

И было все это так, а никак не иначе исключительно потому, что сталинский режим неизменно делал ставку, на моральное уничижение всех тех, кого никак не могло коснуться уничтожение физическое.
На его пути прочным монолитом зудящей общенациональной совести могла бы стать одна лишь та истинные думы беспокойно думающая, а не только же свой «интеллектуальный хлеб до чего скромно в своем укромном уголке беспрестанно жующая» праздная интеллигенция.
Именно она и могла вступиться за свой подчас осатанело лютый народ, если бы конечно ей действительно было дано обладать обостренным чувством внутренней сопричастности, а еще и надлежало ей вполне ведь осознавать, что в отдельно взятой стране поистине так творится чего-либо невообразимо неладное.

431
Некоторое (то и дело, проблескивающее сквозь серую прозу жизни) безусловное наличие думающей духовной элиты время от времени вынуждало вождя, переминаясь с ноги на ногу выдавать народу очередную жертву, как некий более чем яркий символ самого незамедлительного размежевания со всем, тем повсеместно и вездесуще творящимся в стране самым же очевидным беззаконием.
Ну а затем он весело и до чего делово прошерстил и всю восторженную интеллигенцию напополам с палачами и это уж собственно и называется «самым ужасным пиком сталинских репрессий».

Ну а за долгих 20 лет до этого, неужели нельзя было, хотя бы вот попытаться найти в себе силы, дабы всею массою общественно проявленного разума действительно вырваться из тенет тупой и безразличной бездеятельной покорности?
И пусть мощный рупор громогласной большевистской агитации был тогда попросту всемогущ и всесилен, а все же бороться надо было именно сообща, а не каждому в своей собственной сугубо индивидуальной стезе…
Да и вообще сны Веры Павловны были явно так кое-кому, куда ведь значительно милее, нежели чем самая беспардонно наглая явь.

432
Чернышевский, жил в эпоху, когда российскую интеллигенцию буквально распирало всяческой словесной воинственностью ведущей прямиком к самому бесшабашному бунту.
В своем конечном итоге подобные общественные настроения вполне могли действительно дать свои довольно-таки положительные плоды.
Причем настоящие, а не липовые до девятого знака после запятой.
Бунт коли он безыдейный, только лишь за права и все - есть непременное же желание облегчить тяжкую участь народа, а вовсе не перекроить всю существующую действительность, дабы она в единый миг стала во всем сродни чьим-либо сколь ярким о ней сновидениям.
Ну а после того нисколько никем непрошенного беспроглядно светлого осуществления всех тех «благих перемен» вполне этак может статься, что весь этот мир враз вот предстанет в виде одного лишь поистине дьявольского кошмара, причем и впрямь уж во сне и наяву!

433
И надо бы сразу заметить, что все те до чего немыслимо совершенные и бесподобно прекрасные архитектурные ансамбли советской эпохи вполне могли еще оказаться, буквально-то в одночасье до самого своего основания разом разрушены, перейди та самая вовсе небезызвестная холодная война в ее вполне так еще полноправно возможную адски горячую стадию.
И надо бы заметить, что нечто такое и впрямь уж могло бы случиться в результате самого так беспрецедентного ядерного конфликта между СССР и США в том-то самом злосчастном октябре 1962 года.
То ведь была бы еще же одна октябрьская революция в ее политическом, а не классовом аспекте, причем в самом что ни на есть общемировом масштабе.

Ну а не будь того ужасного проклятия на челе России в виде «красноокого беса большевизма», и вот тогда вполне могло бы уж статься, что наш современник, русский человек, пусть и родившийся в сырой и дымной уральской избе, сколь непременно ступил бы своей ногой первооткрывателя на доселе девственную поверхность Марса.
Ну а так все силы ушли на одни совершенно бессмысленные внутренние войны, что запросто (в прошлом) могли бы перерасти в общемировой кризис всей жизни на этой пока еще благодатной земле.

434
И кстати, надо бы сразу заметить, что без европейских светлых мыслей на русской почве еще непременно расцвели бы цветы самой доподлинной демократии, а ведь всего этого добиться совсем же безо всякого насилия было бы попросту вовсе ведь невозможно.
Однако никак не могла послужить всему тому первоосновой идея всеобщего равенства и братства после уничтожения всех вплоть до последнего карикатурно же вычурных негодяев и лжецов.

И это сколь, несомненно, было именно так поскольку одной из самых первостепенных причин отмены крепостничества, собственно говоря, и стали те бесконечные, а главное, что вовсе ведь нисколько непредсказуемые крестьянские бунты.
И были же вещи, которые действительно можно было осуществить на практике, причем уж собственно в более чем цивилизованном виде при помощи одних лишь нисколько непрекращающихся акций протеста и демонстраций.
И не было абсолютно так никакой общепролетарской надобности в лютой и кровавой бойне, засасывающей народ в пучину самого безотрадного беззакония и торжества одного лишь исключительно тупого и безграничного физического насилия, да еще и сущего измывательства над всяким здравым смыслом, а также и самой обыденной благою учтивостью.

435
Что уж касается всего того индивидуального террора, то он какой-либо стоящей общественной пользы принести вовсе ведь нисколько не мог, а однозначно лишь разве что узаконивал методы, что и принес с собой новый «пролетарско-царский» режим.
Причем само его возникновение было вполне заранее обусловлено весьма
искусно и искусственно привитым на русской почве европейским либерализмом, где ему и в помине было не место из-за вящей азиатской сущности российского государства, как и самого подавляющего большинства всех его граждан.

Человек и закон в общеевропейском понимании действительно увязаны промеж собой посредством книг, однако, в России этакого никогда еще не бывало… да и, пожалуй, что на ее земле ничего подобного и близко в самое ближайшее время нисколько так вовсе не будет.
Только не надо бы до чего обильно распускать розовые слюни по поводу прекрасных идей всеобъемлющего гуманизма, поскольку оные, будучи до чего отрадно предложены в виде самого окончательного исцеления всякому еще изначально варварскому общественному организму, явно послужат первопричиной для оной лишь весьма ведь существенной его последующей деградации.
И кстати все ужасные гримасы судьбы, как в жизни отдельного человека, да так и в бытии всего государства в целом никак невозможно же распознать, посредством художественной литературы, поскольку им еще изначально была предначертана совершенно иная судьба теми самыми ее едва ли, что столь, несомненно, блаженными авторами.

436
Книга никак не может послужить постулатом морали в действиях человека в его обыденном, а потому и вполне ведь реально обывательском существовании.
Она может оказаться одним лишь явным подспорьем, но не учителем, раз уж тем кем-либо написанным прекрасным слогом строкам была предначертана именно эта бессмертная судьба, но вовсе так им не могло быть свойственно, создавать вокруг себя совершенно иную, куда более во всем величественную вездесуще просветленную действительность…

Да и вообще книги писались совсем не затем, дабы заранее создать все самые насущные предпосылки, к тому чтобы предоставить вполне вот определенные и более чем исчерпывающие ответы на все этические вопросы каждодневного бытия, причем - это так в том числе и из-за великой множественности вариаций одних и тех же возможных событий.

Автор, попросту нисколько не сможет на самом-то себе вполне ведь полноценно изведать, а затем и подать уж на блюдечке всю специфику каждой конкретной зачастую в чем-либо непременно обособленной жизненной ситуации.
Кроме того, жизни неизменно свойственно весьма так во всем до чего существенно изменяться и то, что ранее попросту не существовало, сегодня вполне однозначно становится самой обыденной частью поистине повседневно существующего общественного быта.

437
В принципе хорошими книгами, любой человек вполне еще сможет воспользоваться только ведь в качестве базовой теории морали, ну а все конкретные вещи следует уж в себя вбирать из самой жизни, как таковой.
Поскольку сама как она есть житейская сущность существования она, куда исключительно многообразнее и сложнее, чем - это может быть отображено в каких-либо литературных произведениях.
Вот он весьма наглядный тому пример: человек предал свою родину, находясь в лагере для военнопленных, стал на службу к немцам.
Вроде бы речь тут идет о самом распоследнем негодяе, да и предателе своего народа.
Но это ведь вовсе не так!

Русский крестьянин, у которого «свои» уничтожили всех его родных и близких, встретил, в лагере военнопленных комиссара, который некогда до чего нахраписто изрыгая при этом самую черную брань, раскулачивал его семью.
Вся кровь вскипела в нем, и если бы он не сдал его немцам, то уж запятнал бы он себя явным предательством своих близких, за мученическую и безвинную кончину, которых он так и не отомстил.
А, сдав его, оставаться все тем же бесправным пленным - это ведь верная смерть от рук своих же бывших товарищей.

438
Автор вычитал эту историю в книге подполковника советской армии, которого освободили только в 1958 году, и вышла она, кстати, в городе Тель-Авиве.
В подобном случае человека осуждать совершенно же попросту нисколько нельзя!
Это за всякое мелкое или даже довольно-таки большое зло, если все живы и здоровы, мстить вовсе ведь не обязательно, ну а когда человек остался круглым сиротой и тот, кто был во всем виноват, действовал вполне взвешенно и осознано…
То вот тогда все это будет совсем по-иному собственно уж более чем ужасающе выглядеть.

439
Во всех иных ситуациях всенепременно следовало бы еще все до чего только хорошенько обдумывать и вовсе не следовать драматическим героям книг, а в особенности тому чрезмерно ревнивому мавру - шекспировскому Отелло.
Так что, говоря о неких общих вещах, а не о чем-либо самом конкретном и фактическом всегда же необходимо, пусть и скрепя сердце признать, что в этой жизни бывает множество, как смягчающих, да так и весьма ведь всецело отягощающих чью-либо вину, несомненно, существенных обстоятельств.
И книги никак не способны распутать все тенета хитросплетений этакой нашей действительно новой, ультрасовременной жизни.

440
Да в них поистине запросто можно обнаружить глубоко посеянные в почву реальности семена вполне так естественного житейского здравого смысла, да только в основном в одном лишь виде вполне однозначно более чем разумных объяснений существующих явлений, а не их глубочайший и самый конкретный прагматический анализ.
Вот он тому пример из рассказа Чехова «Дома»
«Уж таков, вероятно, закон общежития: чем непонятнее зло, тем ожесточеннее и грубее борются с ним».

Понятно тут только следствие, ну а причина совершенно не разъяснена!
А между тем у автора есть вполне так готовый ответ на данный вопрос.
Дело тут именно в том, что общество все еще, в точности то же самое стадо, и оно попросту безоглядно инстинктивно боится тех-то самых нежданных и негаданных перемен, что сколь запросто могут его привести ко всеобщей последующей гибели.

441
Безусловно, в книгах отображаются абсолютно все проявления человека и талант писателя - это не только благо, но и явная опасность в том самом пиковом случае, коли он балуется довольно плоскими мыслишками о некоем авральном и глобальном переустройстве всего того, так или иначе, неизменно из века в век существующего бытия.
Причем самым принципиальным образом все это собственно же касается и всех других деятелей искусства.

А если вполне всерьез и вправду ведь заговорить о самой основной и более чем, безусловно, конкретной задачей самой эпохой поставленной пред художественной литературой, так это, прежде всего умение развивать мышление, воображение и здравый смысл в теоретической области морали и совести.
Учить же добру в самом практическом на то смысле его более чем поистине достойного применения на обыденном, житейском уровне, способны одни только живые люди, да и то буквально все их усилия вполне еще может подтачивать вся ведь та чьего-либо ребенка и впрямь манящая и пленяющая крайне неблагоприятная, криминогенная обстановка.

442
Книги, ведь действительно могут несколько расширить внутренний мир человека, однако при этом они довольно слабо затрагивают его внутренние душевные качества, без всякого сколь усердного и всестороннего влияния на его сознание, со стороны всех тех других весьма уважаемых им людей.
Мир, в котором живет человек, является самой так вполне ведь естественной его средой, и именно она и обуславливает все его внешние проявления и поступки.
Ну а способность книг сколь явственно заставлять плохих людей весьма так старательно и тщательно подыскивать весьма значительные моральные оправдания всем своим подлостям и интригам нисколько не уменьшит, а только еще лишь увеличит количество зла в этом нашем и без того донельзя несовершенном мире.

443
И кстати, сама по себе мысль о том, что книги непременно способны сделать, кого-либо лучше – это не более чем фантазии людей вовсе не ведающих, что их высокая духовность и возвышенное сознание плод тяжких трудов их родителей, которые вложили в них всю свою душу, дабы они действительно выросли весьма достойными людьми.

И вот еще что, сколь неизменно ярко выраженное требование по отношению к тем другим людям, которые, вполне возможно, что выросли в совершенно иных жизненных реалиях…
А от них вовсе не просят…
Нет, кое-кто до чего явно настойчиво пытается именно воинственно изъять из чьего-либо блеклого нутра, все значит явные признаки тех-то самых высоких моральных качеств и, кстати, в точности той же воспаренной над всем миром попросту так, пожалуй, пресыщенной возвышенным духом искусства духовности.
Как будто все те душевные качества и вправду являются совершенно неотъемлемым атрибутом всякого того поистине достойного их человека…
А на самом-то деле все это не более чем именно вот инстинктивное восприятие всего окружающего мира, как вполне ведь естественного продолжения самих же бесконечно и более чем донельзя искренне и беспечно дорогих и любимых себя.







Читатели (138) Добавить отзыв
 

Литературоведение, литературная критика